"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.
 














  • Искусство | Эстрада | Герман Анна Евгеньевна

    Герман Анна Евгеньевна. Часть 2.



    Подвиг возвращения к жизни. Часть 2.




    Начало можно прочесть здесь…

    …И вот пришел день, которого она ждала многие месяцы, — день частичного снятия гипса. Была освобождена грудная клетка, и она, впервые за долгое время, вольно вздохнула. Каким же это было блаженством! Она стеснялась Збышека, не разрешала ему присутствовать при перевязках, стеснялась санитаров, даже лечащего врача. От гипса остались кровоточащие ссадины. И хотя врач бодро уверял, что все идет нормально, Анна знала, что он беспокоится по поводу появившейся маленькой опухоли на левой руке около плеча.

    Клавиры, когда-то забракованные ею, теперь доставляли Анне истинное наслаждение. Она их “проигрывала” в своем сознании. За нотными строчками видела большие оркестры, управляемые превосходными дирижерами, слышала музыку этих оркестров и вновь видела себя на сцене.

    Она написала письмо в Москву Качалиной — обычное письмо, где ничего не надо было придумывать, заботиться о стиле, а просто и чистосердечно рассказать о том, что произошло, и попросить поддержки. Качалина, как и ожидала Анна, ответила немедленно. Ее письмо было очень трогательным и вместе с тем деловым. Она не сомневалась, что работа над пластинкой будет продолжена, сообщала, что ищет для Анны клавиры новых песен, что у нее имеются клавиры новых песен Пахмутовой и Фельцмана. Скоро она подыщет еще что-нибудь и тогда пришлет все вместе...

    Анне казалось, что сердце от радости вот-вот выпрыгнет из груди, она радовалась песням, которых еще не знала, но предчувствовала, что, независимо от того, придутся они ей по душе или нет, она их все равно обязательно споет и запишет. Уж слишком деловым и не оставляющим никаких сомнений был тон писем Качалиной. И именно в этом деловом, лишенном сентиментальности тоне больше всего нуждалась Анна.

    С ней говорили не как с жертвой, не как с человеком, требующим сострадания, а как с деловым партнером, как с артистом, в графике которого практически нет пауз...

    Анна не предполагала, что день окончательного снятия гипса принесет ей не только радость, но и печаль. И хотя прекрасный специалист, мягкий, сердечный человек Рышард Павляк аккуратно и мастерски при помощи ножниц освобождал Анну из гипсового плена, она чувствовала, что у нее нет сил управлять успевшими привыкнуть к долгой неподвижности конечностями. А может быть, не удалось “починить” позвоночник и теперь она обречена на неподвижность, которая станет ее спутником до самой смерти? Врачи убеждали ее, что после такой тяжелой катастрофы все идет нормально. Только надо запастись терпением и ждать. Но сколько ждать? Год, два, пять лет? На этот вопрос ответа не существовало. Но что значит для певицы ждать, что значит вообще для человека ждать? Заболевший инженер хоть и отстанет от стремительно развивающейся науки и техники, потом (в зависимости от своего прилежания) в состоянии догнать время и наверстать упущенное. Это относится к людям многих профессий. Даже драматический артист может найти себе другие роли. А вот певица... Век певицы так короток! Моды быстро меняются. И вчерашние любимцы публики сегодня становятся никому не нужными...

    Писем, которые раньше приходили в огромном количестве, полгода спустя заметно поубавилось. Исключение составляли письма из СССР. Все такие же сердечные и доброжелательные…

    …Как пришла мысль написать книжку? Тогда ли, когда, посмотрев на листки бумаги, приготовленные для ответа на письма, она вдруг подумала: “А что если заготовить один-единственный ответ для всех, попробовать рассказать о себе, о том, как нелегко давались мне уроки музыки, о своих первых и о своих последних шагах?” А может быть, после одного разговора? Давний знакомый, журналист Яцек, побывав у нее в больнице, посоветовал: “Ты бы, вместо того чтобы здесь вылеживаться, взяла бы да написала о себе! О том, что ты видела, особенно в Италии. Интерес к тебе по-прежнему велик. Тебе, я думаю, найдется о чем рассказать. А если что, я подправлю...”

    Написать книгу о себе. Это было заманчиво. И в то же время страшно. Писать Анна любила. Ей нравилось поздно ночью, после концерта, завернувшись в плед, писать родным, Збышеку, друзьям или Анечке Качалиной. К письмам она относилась, как к литературному труду — писала не наспех, что в голову придет, а вдумчиво, подыскивая слова, стараясь придать письму литературную форму, напоминающую короткий рассказ...

    Итак, писать книгу! А, собственно говоря, какое у нее право рассказывать миллионам людей о себе? Кому это интересно? А главное, нет ли в этой затее привкуса саморекламы: вот, дескать, попала певица в катастрофу, лежит, закованная в гипс, и выжимает слезы у сентиментального читателя. От одной этой мысли ее передернуло. Меньше всего Анна хотела, чтобы ее жалели! Больше, чем когда-либо, она нуждалась в поддержке! Она взялась за перо с противоречивым чувством.

    Писать, чтобы отвлечься от страданий? Чтобы быть “при деле”? Писать, чтобы твой рассказ был интересен для всех, даже для тех, кого мало волнуют проблемы искусства и мир эстрадных звезд? Наконец, писать, не будучи уверенной, что твоя рукопись когда-нибудь увидит свет?.. Она вдруг отчетливо представила себе лица скептиков в варшавском литературном кафе на Краковском предместье. Вот один, за чашкой кофе, ворчит себе под нос: “Мало у нас графоманов, так еще одна решила заработать на собственном увечье...”

    Конечно, не случись с ней всего этого, вряд ли у нее появилась бы мысль об автобиографической книге. Но сейчас ей хотелось, чтобы эту книгу поняли правильно: она станет ответом на многие письма, которые приходили и приходят к ней отовсюду. И если уж ей больше не придется петь, если она не сможет больше появиться на сцене— пусть книга станет ее исповедью...

    Первые страницы шли тяжело: ощущалась какая-то внутренняя скованность. Каждое слово давалось с трудом. Первые страницы показались ей слишком женскими, жалобно-плаксивыми. Она разорвала их и начала писать все сначала. Впервые она на самом деле забыла, что большая часть ее тела еще находится в гипсе. Анна снова погрузилась в мир юности, когда энергичная рыжеволосая Янечка силой потащила ее во Вроцлавскую эстраду...

    Первым литературным ее критиком был журналист Яцек.

    — В принципе неплохо, — констатировал он, — словом ты владеешь. Но композиционно как-то не очень. Попробуй придумать завязку, разбей все на главы. Тогда будет интереснее, а главное — “читабельнее”.

    Анна опять начала все сначала. Теперь она уже писала по тщательно продуманному плану. Правда, она постоянно сбивалась на детали. Для нее-то эти детали много значили. Но вот будут ли они что-то значить для читателя?

    Лечащий врач — высокий брюнет с милым, застенчивым взглядом, по имени Войтек Хаджинский, — начал готовить Анну к занятиям физкультурой. Впрочем, “занятиями”, а уж тем более — “физкультурой”, их можно было назвать только условно. Надо было учиться понемножку двигать руками и ногами и при помощи специального ремня пытаться хоть чуточку оторваться от подушки. Занятия были рассчитаны на несколько месяцев и требовали от врача исключительного мастерства, а от больной — мужества. Малейшее движение причиняло ей сильную боль.

    Иногда Анне казалось, что все усилия напрасны, что теперь не удастся восстановить двигательные функции и невозможно избежать неподвижности. Она начинала беспомощно плакать, и тогда добродушное лицо врача делалось строгим, даже злым. Он быстро уходил со словами:

    — Завтра начнем все сначала. И не хныкать! Не выношу женских слез!

    Назавтра все начиналось сначала. Каждое движение требовало не только выдержки, но и огромного напряжения. Она обливалась потом, а глаза сами закрывались от усталости.

    — Хотите петь? — допрашивал врач. — Хотите любить?

    — Хочу! — срывалась на крик больная.

    — Тогда работайте! Вы же мужественный человек...

    После таких занятий, пусть поначалу и продолжавшихся считанные минуты, Анне страшно было думать о том, чтобы писать дальше свою “исповедь”. Она упрямо гнала от себя сон. Но усталость сковывала ее, и она надолго засыпала. Просыпалась с ощущением страха: все напрасно — левая рука и нога не слушаются. Они как будто мертвые, как будто чужие.

    Так продолжалось месяцами. Но с каждым днем Анна, превозмогая боль, едва заметными, крохотными шажками шла к выздоровлению.

    Она не обратила внимания на незнакомого доктора, который однажды пришел к ней в палату и принялся внимательно рассматривать то место на предплечье, где появилась опухоль. Главным было ощущение (она чувствовала это всем сердцем), что у нее внутри что-то происходит. Будто наполняются живой кровью мускулы, будто они вот-вот начнут действовать. Кажется невероятным — сегодня без помощи врача она подняла руки над головой и даже попыталась похлопать в ладоши. На следующий день еще раз. Теперь даже можно потянуться, будто зевая после сладкого сна. И перейти к следующим упражнениям, будучи уверенной, что все делается не напрасно, что в конце концов достижения медицины, помноженные на волю к жизни, способны дать результат...

    А за окнами снег. Мама и Збышек рассказывают о том, какая она, заснеженная Варшава — веселая, нарядная, новогодняя. Всюду звучит музыка, люди поздравляют друг друга с рождеством, желают счастья. У Ани тоже немало посетителей — поздравлений и пожеланий хватает. Им бы осуществиться хоть наполовину, хоть на четверть, хоть на самую малость! Почти полтора года в больнице. Полтора года страданий. Только страданий?

    Нет! Это были и месяцы трудной, жестокой борьбы, увенчавшейся, правда, только частичным успехом. Анна еще не знала, что врач, приходивший к ней и осматривавший опухоль, по профессии — онколог и что он подозревает у нее начальную форму рака кожи.

    Требовалось немедленное хирургическое вмешательство. Анне еще одна операция показалась пустяковой по сравнению с теми, которые ей пришлось перенести. Руки ее держались на “гвоздях”, мастерски вбитых туда искусными хирургами. По частям собранный позвоночник, вместе с левой половиной тела — тоже результат изумительного искусства хирургов. Теперь была удалена опухоль. И тут, накануне рождества, Анна неожиданно для себя задала доктору Войцеху Хидзинскому вопрос (который ей самой показался странным и нелепым):

    — Пан Войцех, а скоро я смогу поехать домой?

    — Домой, домой, — задумчиво повторил доктор. — А где, собственно говоря, у вас дом?

    — Во Вроцлаве. Правда, мама пока снимает комнату в Варшаве, но министр сказал, что мы вот-вот должны получить квартиру...

    — Понимаете, если бы у вас были хорошие домашние условия, я бы счел даже полезным для вас как можно скорее покинуть больницу. Ваш жених — инженер? Тогда он сможет установить и в комнате снаряды, необходимые для лечебной физкультуры.

    И наступил долгожданный день, когда можно было распрощаться с больницей! Надолго ли? Этого Анна не знала, но была уверена в одном: она сделает все возможное, все, что только сможет выдержать, чтобы никогда больше не возвращаться в больницу. Ее на носилках внесли в машину “скорой помощи”. Машина понеслась по Маршалковской, потом по аллеям Уездовским к площади Победы.

    Это был еще не “ее” дом. Это была лишь отданная им на временное пользование чужая квартира. Но Анна испытывала блаженство: наконец-то она оказалась в человеческом жилище, без запаха лекарств, без строгих лиц медсестер. В квартире был телевизор, и теперь Анна могла смотреть интересующие ее телевизионные программы. Естественно, ее волновала эстрада, и она с нетерпением ждала так называемые развлекательные передачи. Она увидела на экране Поломского и Куницкую и обнаружила, что они нисколько не изменились за полтора года, будто она рассталась с ними вчера. Понравилась Марыля Родович, о которой она впервые услышала от санитара в больнице, действительно очень яркая, темпераментная, необычная, со “своим лицом”. Втайне Анна надеялась, что, может быть, в одну из передач включат ее старую запись. Но Анны в эфире не было, и с этим предстояло смириться...



    Зато работа над книгой здесь, “дома”, шла лучше, чем в больнице. Она писала по два-три часа в день: дольше не разрешали врачи. А мама очень следила за тем, чтобы Збышек строго выполнял функции главного специалиста по лечебной физкультуре.

    Она научилась сидеть на постели и несколько минут держаться в таком положении, хотя кружилась голова и она судорожно хваталась за специальные поручни, чтобы не упасть. Радостное возбуждение новизны стало угасать. Боли в спине усилились (неужели ничего не удастся сделать и она приговорена к неподвижности?).

    В один из мартовских дней, когда солнце весело заглянуло в окно, ей принесли письмо, судя по штемпелю, отправленное несколько месяцев назад из Гонконга. Его автором был выдающийся мореплаватель Леонид Телига — смелый и мужественный человек, совершивший в одиночку кругосветное плавание на яхте. Из письма следовало, что он лишь недавно узнал о несчастье Анны и очень огорчился. И просто как человек, и как большой поклонник ее таланта. Оказывается, он взял с собой в плавание записи ее песен и часто слушает их. “Это, — писал он, — придает мне силы в борьбе со стихией”. Телига очень бы хотел, чтобы его письмо хоть чуточку помогло Анне в борьбе за возвращение на сцену. “Я не сомневаюсь, — он подчеркнул эти слова, — в том, что это Ваша главная и единственная цель. Вы рождены для искусства так же, как искусство рождено для Вас. Я верю, я надеюсь, я не сомневаюсь, что Вы вернетесь”… Это письмо очень взволновало Анну, она испытывала горячее чувство благодарности к этому сильному человеку, где-то в океанской дали задумавшемуся о ее судьбе.



    День ото дня ей становилось все лучше. Правда, по утрам все так же невыносимо болела голова, но мускулы становились все более податливыми и послушными.

    Однажды мама вошла в ее комнату и чуть не уронила от неожиданности поднос: Анна сама, без посторонней помощи, полусидела на кровати и радостно улыбалась ей.

    В конце июля она уже спускала ноги с кровати. После затянувшегося перерыва она опять увлеченно работала над книгой, дойдя до самого трудного, как ей казалось, места — фестиваля в Сан-Ремо, в общем-то, для нее и почетного и загадочного. Однажды она проснулась от шума в передней. Дверь была распахнута настежь, и какие-то люди под командованием Збышека пытались затащить в квартиру громоздкий предмет.

    — Что происходит? — спросила Анна у вошедшей в комнату мамы.

    — Твоему Збышеку просто цены нет! Представляешь, он взял напрокат для тебя пианино!

    “Збышек, Збышек! — в который раз с нежностью повторяла она его имя. — Сколько же в тебе доброты! Как ты умеешь понять меня, угадать, что мне всего нужнее...”

    Теперь пианино в соседней комнате притягивало ее, как магнит. Инструмент властно звал к себе. Анна еще не видела его, но уже мечтала о нем, как путник в пустыне, изнуренный жаждой, мечтает о глотке ледяной воды. Ноги не слушались, казалось, они вот-вот подломятся. Анна опиралась на коляску, палки, костыли, случайные предметы — и шла. Шла крохотными шажками, почти ползла — и в изнуряющие жаркие дни, и в ветреные осенние — в соседнюю комнату, где под закрытой крышкой ждали ее прикосновения черные и белые клавиши.

    Желанный день настал! Заботливые руки Збышека приподняли крышку, и на клавиши легли длинные худые пальцы Аниных рук. Она начала подбирать мелодию “Эвридик”, виновато улыбаясь, если сбивалась и фальшивила. Потом заиграла более уверенно. Потом молча просидела у пианино несколько часов, как сидят с дорогим и близким человеком после долгой мучительной разлуки.

    Потрясение от встречи с музыкой оказалось слишком велико. Она пролежала потом несколько месяцев, не в силах шевельнуться. А потом снова пошла...

    Друзья собрались у нее спустя три месяца.

    Почти три года Анна не выходила на улицу. В лице не осталось ни кровинки, огромные глаза, наполненные страданием, в этот вечер светились радостью. Правда, она тяжело опиралась на палку. Но в ее облике ничто не вызывало чувства жалости и сострадания. Через полчаса гости и думать забыли, что пришли к тяжело больному человеку, с которым судьба обошлась так жестоко. На пианино Анна играла неважно (уроки музыки ей довелось урывками брать лишь в детстве), поэтому аккомпанировал ей ее старый товарищ, знакомый по Вроцлавской эстраде, который жил теперь в Варшаве.

    Анна пела! Ее истосковавшаяся по музыке душа, казалось, в этот вечер брала реванш за упущенное. Она пела свободно, легко, словно снова обрела крылья, словно не было всех этих страшных лет, наполненных болью, операциями, запахами лекарств, душевным смятением. Она мечтала услышать резкие критические слова, строгий профессиональный разбор. Но гости не скупились на похвалу, говорили о том, что подлинный талант и настоящее мастерство нельзя сломать, а душу и сердце — разбить, что музыка ее песен нежна и сердечна, хорошо передает настроение, их необходимо как можно скорее записать, их ожидает несомненный успех...





    Эпилог.


    …Ее выступления проходят хорошо, даже очень хорошо. Да и самой Анне кажется, что она помолодела, голос звучит свежо и уверенно, и, как бывало раньше, именно в концертах она набирает живительную энергию, каждый раз как бы дающую возможность возрождаться, выходить победителем в схватке с недугом. Неужели последствия катастрофы и сама катастрофа будут терзать и преследовать ее всю жизнь? Так приходится все время бороться. За песни. За расположение зрителей. За собственное здоровье...





    А с ногой все хуже. Боль, долго не приходившая, опять вернулась. И застряла в ноге, как заноза, грозит поселиться там навсегда. Анна, превозмогая боль, едет на концерты, и, глядя на нее, разговаривая с ней, трудно поверить, что она так страдает физически. Анна рада, что этого никто не замечает, что никто не лезет к ней с расспросами, со словами сочувствия...

    Звонили из “Пагарта” — Анна должна ехать в Австралию.

    — Береги себя! — говорит на прощание Збышек. — Знаешь, Анна, я чувствую свою вину, что отпускаю тебя в таком состоянии работать.

    — Что ты говоришь, — улыбается Анна, — какая работа! Я почти туристка, еду вот в Австралию...

    В самолете случился приступ дурноты. В полете никогда с ней этого раньше не бывало.

    “Ничего, надо постараться думать о чем-то хорошем, о том, какой забавный и послушный маленький Збышек, и о том, какое это счастье — что он есть”.

    В Мельбурне тепло — не жарко, а именно тепло, — дышится легко, и Анна приветливо улыбается новым знакомым, на сей раз австралийским полякам, нашедшим приют здесь, за морями, за лесами, далеко-далеко от родины.Неизвестно, зачем она приехала сюда — выступать или отвечать на вопросы: “Как там у нас — на родине?”, “Как вы относитесь к “Солидарности”?”

    Да, в Польше не спокойно. Только и слышно о забастовках, о новых требованиях “Солидарности” к правительству... Но как рассказать этим оторванным от Польши людям, руководствующимся старыми призрачными понятиями и накрепко засевшими в них эмоциями, о том, что происходит в Польше? О том, что социализм, его идеалы стали частью сознания людей, и о том, что возврата к прошлому нет?!

    Анна выходит на сцену концертного зала “Мельбурн” и поет: “Быть может, где-то далеко-далеко лежит лучшая страна и там красивее, богаче и наряднее. Но сердцу дороже всего песня над Вислой и песок Мазовша”.

    Она ждет не дождется обратного рейса в Варшаву. Как там дома? Как ее Збышеки? Она уже совсем не думает о себе, о собственном нездоровье, о постоянной боли в ноге, В самолете исступленно смотрит в окно, как будто пытается увидеть с высоты полета Польшу и милых, дорогих ее сердцу людей.





    И все-таки — больница! Знакомый запах лекарств, белые халаты медицинских сестер и врачей. Пока никакого лечения — идет обследование. Она понимает, что врачи ставят под сомнение предыдущие диагнозы. Приглашен крупнейший специалист-онколог. И вот окончательный диагноз-приговор: “Нужна немедленная операция”.

    — Нет, на операцию я не соглашусь, — решает Анна, — Сердцем чувствую, что светило ошибается. Надо попробовать другие средства.

    “Другие средства”! Трудно, да и невозможно винить Анну в избранных ею “других средствах” — в обращении к знахарям и экстрасенсам, к лечению голодом и травами. Порой ей становилось лучше, на какое-то время боли уходили и она чувствовала себя почти здоровой: играла с маленьким Збышеком , садилась к пианино и начинала подбирать мелодии песен, погружаясь в огромный и прекрасный мир, принадлежащий ей одной, — мир, в котором она всегда была счастлива. Она звонила пану Анджею. И он, радостный, всегда готов был мчаться, собирать музыкантов, искать площадки, хотя было не до концертов. И Збышек и мама пытались оградить Анну от всего, что происходит за стенами дома, от грозных и тяжелых испытаний, выпавших на долю всех граждан Польши. На письма из Советского Союза она набрасывалась с особой страстью. По-прежнему писали ее почитатели: видят ее здоровую и невредимую по телевидению, ждут встречи с ней на концертах. Качалина прислала клавиры новых песен.

    Несколько раз звонили с Московского радио, по телефону записали интервью с ней, и она, хоть и не любила давать интервью, на сей раз говорила много и охотно.



    Самолечение давало временные и ненадежные результаты. Врачи настаивали на хирургическом вмешательстве... И опять больница, операционная, склонившиеся над ней лица хирургов.

    — Все хорошо, пани Анна, — говорит пожилая медсестра, — скоро выпишем вас домой. Будете петь.

    Ну вот, так всегда. И там, в Италии, и здесь, в Польше, ее успокаивают одними и теми же словами:

    “Скоро опять будете петь”. Летчикам они, наверное, всегда говорят: будете летать, шоферам — ездить, балеринам — танцевать. А ей — петь!

    А ведь действительно: петь для нее — это самое главное. Без громких слов она может это сказать самой себе. Она почему-то сравнивает свое тогдашнее положение, после катастрофы, с нынешним. И тогда и сейчас — борьба за жизнь, за возвращение. Тогда победила Анна...





    Домой ее выписывают довольно скоро. Быстрее, чем она предполагала. Но самочувствие ее не улучшается. Сил едва хватает, чтобы ударить по клавишам. Никто никогда не видел, как она плачет. Сейчас она рыдала в голос. Не стесняясь ни себя, ни своего собеседника в Москве, который в ужасе слушал ее на том конце провода. Слова ее были временами неразборчивы. Она почти кричала:

    — Я больше никогда не буду петь! Мы никогда больше не увидимся!

    Она дремала в кровати, склонив голову на плечо, когда в комнату влетел Збышек.

    — Анна, тебя приглашает Московское телевидение...

    — Какое телевидение, какая Москва — в таком состоянии? Я еще нездорова. Вот поправлюсь...

    — Тебя приглашают на лечение. Надо ехать...

    Весь вечер она собиралась. Казалось, силы вернулись к ней.

    Утром она была совершенно готова. За час до отлета самолета потеряла сознание...

    Операция следовала за операцией. И вновь врачи поражались ее терпению, ее “умению” переносить физические страдания, ее уверенности, что и в этой схватке с тяжелейшим недугом, безжалостно поразившим и продолжавшим поражать ее организм, она победит.

    Ее снова выписали из больницы и спустя месяц возвратили обратно. И снова операция. И снова нечеловеческая, безумная боль. И наступает момент, когда кажется, что смерть — избавление от всех земных мук...

    Она как бы продолжала существовать в двух измерениях: одно — физические страдания и болезни, другое — мир музыки, который сопутствовал ей всю жизнь и который по-прежнему был рядом...

    Качалина прислала кассету с записями новых песен А.Пахмутовой, Е.Птичкина и Т.Берикашвили, написанных специально для Анны.

    Когда возвращалось сознание, начинал работать мозг, она просила поставить эту кассету. Анна написала несколько благодарственных слов Качалиной. Она бы написала и больше. Но не было сил...

    Она думала: неужели это все? Конец? Никогда она не увидит небо, солнце, траву? Не увидит взрослым своего сына? Не выйдет больше на сцену, навстречу людям, которых она так любила и которые, наверное, любили ее...

    Она умерла 26 августа 1982 года в Варшаве на сорок седьмом году жизни и была похоронена на реформаторско—евангелическом кладбище в Варшаве.



    И все-таки Анна Герман вышла победительницей и из этой схватки со смертью. Своим мужеством, своим светлым жизнелюбием она не только отсрочила исполнение неумолимого приговора. Но и доказала, что физическая смерть не властна над подлинным талантом, над нравственной и духовной чистотой, над человеческой порядочностью. Над всем тем, что для нас, ее современников, так счастливо соединилось с ее обликом и голосом — голосом нашей “Надежды”.

    В 1983 году об Анне Герман был снят документальный фильм “Судьба и песни”.






    "Я ЗВАЛ ЕЁ АНЕЧКА..."





    Интервью со Збигневом Тухольских.



    — Пан Збигнев, вы верите в любовь с первого взгляда?

    — Да, пожалуй, я верю в такую любовь. И в литературе существует много тому примеров. Мы познакомились, когда я работал в Политехническом институте на кафедре металловедения. Однажды по работе меня отправили во Вроцлав. Возвращаться оттуда я должен был в 16.30, а так как управился быстрее и была хорошая погода, то я решил пойти искупаться на городской пляж. Тут я увидел очень красивую блондинку, которая читала книжку. Я попросил её посмотреть за моими вещами, пошёл плавать, а потом мы разговорились. Оказалось, что студентка и изучает геологию. Ей тогда было где-то 23 года, а я её на 6 лет старше. И уже тогда она сказала, что время от времени принимает участие в разных концертах.

    — На что вы обратили внимание в первую очередь?

    — Классические греческие черты лица и, конечно, её прекрасная фигура — она лежала и загорала в купальнике. Мы же всегда сначала обращаем внимание на внешность человека, а уже потом начинаем узнавать душу и характер... Белокурую Анечку судьба никогда не баловала. Несчастья следовали одно за другим, не щадя ранимую детскую душу. Сначала жизнь жестоко разлучила родителей — бухгалтера Евгения Германа и учительницу Ирму Сименс. В 1938-м , когда Ане было всего 2,5 года, репрессировали отца. Mать с двумя малышами на руках осталась одна — в глухом городке Ургенче Средней Азии. Вскоре умер и Игорь, младший брат Ани. Отчим-поляк, которого, словно по иронии судьбы, звали Германом, погибает во время Второй мировой, окончательно разбив надежды учительницы на счастливую семейную жизнь. B 1945-м Анечка вместе с мамой и бабушкой обрела новый дом — в тесной серой комнатушке на окраине Вроцлава — и начала учить польский язык.

    — Я попросил её, чтобы она сообщила, когда будет выступать с концертом поблизости от Варшавы, - продолжает пан Збигнев.- Она прислала открытку. Правда, это было далековато от Варшавы, в 300 км.

    — Но ведь не к каждой красивой девушке вы бы поехали за 300 км на первое свидание?

    — Нет, конечно. (Смеётся.) Но концерт мне очень понравился, и хотя я не могу сказать, что очень хорошо разбираюсь в музыке, но для себя я понял, что это великолепный голос и вряд ли ещё у кого-то такой есть.

    — А вас не смущало, что она - талантливая певица и у неё, наверное, масса поклонников?

    — Это очень личный вопрос, но я отвечу. Тогда я уже имел высшее образование, был ассистентом, и главное, у меня был рост 186 см. И я видел, что почти все возможные конкуренты всё равно ниже. Несмотря на то что у Ани был рост 181 см, она очень любила ходить на высоких каблуках и на шпильках. Поэтому у нас получался почти одинаковый рост.

    — Тогда она уже была популярна?

    — Нет, она только делала первые шаги, и ей нужно было иметь лицензию, чтобы выступать, потому что у неё не было музыкального образования. Надо было сдать экзамен перед авторитетной комиссией, в которой были довольно известные композиторы, режиссёры, исполнители... Где-то в 24-25 лет она одновременно получила диплом геолога и разрешение петь. Диплом она сразу спрятала, хотя её работу профессора оценили как кандидатскую диссертацию.

    О карьере профессиональной певицы Анна даже не мечтала. Да и какой публике она понравится — длиннющая отличница-нескладуха, которую дразнили мальчишки в школе и не назначали свиданий. "Может быть, заняться живописью?" — подумала 17-летняя девушка и подала документы в Высшую школу изящных искусств. Однако реальность — с постоянной нуждой и бесперспективностью — спустили Аню на землю. Выбранный вместе с мамой геологический факультет Вроцлавского университета обещал кусок хлеба в будущем. Петь собственные песенки в студенческом театре "Каламбур" Анне удавалось в редких перерывах между учёбой и сессиями. Оттуда-то подающая надежды Герман и попала в коллектив вроцлавской эстрады — в недоступную раньше артистическую среду и тяжёлую гастрольную жизнь.

    — Пан Збигнев, вы никогда не хотели иметь обыкновенную, домашнюю жену, которая не пропадает вечно в разъездах?

    — Ну, это в общем-то было уравновешенно. В отпуск мы всегда ездили вместе, дважды были в Болгарии. Однажды даже брали с собой Збышека, когда он был ещё совсем маленький. Да я и не мог бы сказать ей:"бросай пение и занимайся только домом и семьёй". Наоборот, мне хотелось, чтобы она как можно больше выступала, потому что нельзя заниматься только домом, когда имеешь такое дарование... Официальной супружеской парой мы стали только в 70-м году, хотя своё хозяйство у нас появилось раньше.

    — Вы часто дарили ей цветы?

    — Да, очень часто. Особенно она любила красные розы, и я приносил их на концерты огромными охапками. Может быть, из-за специфики работы она очень любила получать в подарок тушь для ресниц, которая не расплывалась. А её любимые духи назывались "Антилопа". Я сейчас не помню, французские они были или нет, но думаю, что это были очень известные духи.

    — В чьи обязанности входило приготовление ужина?

    — Это зависело от того, кто раньше приходил с работы. Часто Ани готовила обед, а я всё умел делать. Ани очень любила, когда к ней приезжали друзья. Особенно она любила готовить одно блюдо. Наверное, оно узбекское. К рису добавляется по 3 кг моркови, свеклы и репчатого лука. Всё это готовилось отдельно и только потом очищалось, терлось на тёрке и смешивалось. Туда она добавляла очень много чеснока, заливала растительным маслом и сдабривала приправами. Затем вся эта масса сверху клалась на рис. Я думаю, что гостям это очень нравилось, потому что тарелки у всех были пустыми. А потом все пили зелёный чай.

    — Анна посвящала вам песни?

    — Так, чтобы это говорилось или писалось перед песней — нет. Но часто, чтобы сделать приятное, она пела дома специально для меня. Я её звал Анечка, а она меня Збышек. Иногда я просил её спеть на вечеринках для гостей, которые собирались у нас дома. Она пела, но многие люди не умеют слушать: разговаривали во время её пения, и тогда она обижалась на меня за мою просьбу... Вот племянник любит работать под её песни, создавая себе такой музыкальный фон. Но так делать нельзя. Её песни нужно слушать очень сосредоточенно и внимательно.





    — Она советовалась с вами по поводу своего творчества?

    — Нет, я только слушал. Она сама чувствовала, когда получалось хорошо. Иногда бывало так, что она сочиняла что-то сама, и ей говорили профессионалы, что "у тебя это противоречит всем правилам гармонии". А потом, через 2-3 дня, они возвращались:"Ты знаешь, это здорово получилось". Часто, когда она пела, музыканты начинали постукивать палочками по пюпитрам, и это означало выражение полного восторга пением. Если бы не эта история в Италии, Анна стала бы и там очень популярной.

    Это был огромный успех. Вторая премия на престижном фестивале эстрадной песни в Сопоте, полная победа в Ополе — "польской Венеции", первое выступление в Москве. Долгий перелёт в Америку, где ей предложили контракт на два года и фиктивный брак, чтобы упростить бюрократические процедуры. Она отказалась — ведь в Варшаве её ждал единственный и любимый Збышек. Ани постоянно звонила ему, где бы ни находилась, порой растрачивая половину гонораров на телефонные разговоры...

    Первая полячка, допущенная участвовать в сугубо итальянском фестивале и получившая зрительский "Оскар симпатий — 1967". Окрылённая и счастливая, Ани со своим администратором на блестящем "Фиате" несётся в Милан, чтобы отпраздновать очередную победу... Два окровавленных обездвиженных тела на обочине обнаружили только утром. В одном из них дорожная полиция опознала её, популярную звезду польской и итальянской эстрады. Повреждения позвоночника, сотрясение мозга, переломы обеих рук и ног. Анна пришла в сознание на двенадцатые сутки. Все эти дни у постели дежурили два самых близких человека — мама и Збышек. Итальянские врачи ничего не обещали, тем более, что деньги на лечение уже подходили к концу, и надо было собираться назад, в Польшу... Шли месяцы... Даже когда гипс, сковавший всё тело, сняли, облегчения это не принесло. Искалеченная, разбитая Ани не могла даже пошевелить рукой или на мгновение оторваться от подушки. Один Бог знает, сколько слёз осталось на той подушке, пока у Ани наконец получился первый шаг. Мало кто верил в то, что она выживет. А она ещё хотела родить ребёнка для Збигнева...

    — Как вы узнали об автокатастрофе в Италии?

    — Нам позвонили, когда я был ещё на работе. Я пришёл домой, открыл дверь и увидел, что мама Ани плачет в телефонную трубку. На следующий день фирма "Пагарт", которая работала с Ани, оформила нам билеты, и мы вылетели в Италию...

    Долгожданного крепкого мальчишку Анна родила через несколько лет после аварии, в 1975-м, спустя десять дней после возвращения с гастролей в Нью-Йорке.

    — Збышек-младший появился, когда Анне было уже 39 лет. Вас обоих не мучили сомнения, стоит ли рисковать здоровьем?

    — Нет. Мы очень хотели этого ребёнка, и у нас не было никаких сомнений. Ани активно работала, даже во время беременности, и, кстати, именно в это время она приезжала на гастроли в Москву. Когда сын был совсем маленький, а маме надо было уехать, с ним оставалась бабушка Ирма — мама Ани, иногда — домработница Ирен или я. Я ему готовил специальным способом протертую гречневую кашу со вкусными добавками, и вот вы сами можете видеть, каким он стал.





    — Кстати, какой рост у этого великана?

    — На военной комиссии сказали, что 1,97 м. А на домашней комиссии мы намерили ровно 2 метра.

    — Сын унаследовал мамин голос?

    — Должен сказать, что голос у него хороший и красивый. Когда у него хорошее настроение, он очень часто поёт, но только для себя. Хотя он это и скрывает, но я по секрету скажу, что Збышек — большой любитель всей железнодорожной техники. В Варшаве он основал целое общество любителей железной дороги и сам является его председателем.



    — Анна с семьёй всегда жила в достатке, как полагается звезде?

    — Нет, этого ничего не было. Всё, что удалось накопить, мы вложили в наш дом, в котором живём и сейчас. Купили мы его где-то в начале 70-х годов. В Варшаве есть такой район — Жолибош, и там стоит наш двухэтажный дом площадью 146 метров. Кроме нас там живёт мама Ани, которой 15 ноября прошлого года исполнился 91 год. Когда-то она была русистом и германистом в вузе во Вроцлаве, а образование получила в инязе в Одессе. Бабушка до сих пор надеется, что, может быть, найдётся её младший брат Вильмар Мартес, который оказался в России в 30-х годах и пропал в лагерях. Но мне кажется, что это скорее всего невозможно, вряд ли он жив... Есть у нас ещё Тара — щупленькая, но довольно большая дружелюбная собачка. Ей четыре года.

    — Наверное, это не случайно, что день рождения Анны Герман 14 февраля совпал с Днём Святого Валентина. Вы с ней отмечали этот праздник?

    — Нет, тогда его ещё не отмечали. И потом, это ведь западный, чужой праздник. Но день рождения мы отмечали всегда.


    Нестерпимая боль в ноге началась во время концерта. В Москве, в "Лужниках", она мужественно исполнила на бис "Когда цвели сады", а потом с трудом доковыляла до кулис, пытаясь сохранить улыбку на лице, как делала всю свою жизнь. И снова — больница, консультация специалистов и бесчисленные операции. Первоначальный диагноз врачей — тромб, последствие катастрофы. Позже онкологами выносится новый вердикт, более грозный — рак. Устав от врачей и лекарств, Ани решила лечить себя самостоятельно: травами, голодом, заговорами экстрасенсов и народных целителей. Это не помогало. Она теряла сознание, выписывалась из больниц и возвращалась туда снова. Если бы можно было вылечиться с помощью только силы воли и терпения, то, без всяких сомнений, Ани бы победила. Но на этот раз измученный организм отказался помочь ей...

    Анна Герман умерла в Варшаве 26 августа. Ей было всего 46 лет, и у неё было всё для счастья — два любящих её Збышека, мама, друзья и сцена.



    Автор текста Мария Костюкевич


    Послесловие…



    "Мне не трудно уйти!". Это были ее последние слова... Анна Герман была похоронена на Варшавском евангелистско-реформаторском кладбище. Проститься с Анной пришли тысячи варшавян. Сейчас над ее могилой мраморный памятник, на котором были выгравированы ноты и строка из 23 псалма Давида, музыку к которому Анна написала незадолго до смерти.




    14 февраля 1936 года – 26 августа 1982 года

    Похожие статьи и материалы:

    Алексей Герман и Светлана Кармалита (Цикл передач «Больше, чем любовь»)
    Герман Алексей (Цикл передач «Жизнь замечательных людей» )
    Герман Алексей Юрьевич (Режиссура)
    Герман Анна (Документальные фильмы)
    Герман Анна (Цикл передач «Как уходили кумиры»)
    Герман Анна (Цикл передач «Пёстрая лента»)
    Герман Анна Евгеньевна (Эстрада)
    Герман Анна Евгеньевна. Часть 1. (Герман Анна Евгеньевна)
    Герман Юрий Павлович (Литература)
    Мелвилл Герман (Цикл передач «Гении и злодеи»)
    Титов Герман (Документальные фильмы)
    Титов Герман (Цикл передач «Как уходили кумиры»)



    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!





  • Все статьи

    имя или фамилия

    год-месяц-число

    логин

    пароль

    Регистрация
    Напомнить пароль

    Лента комментариев

     «Чтобы помнили»
    в LiveJournal


    Обратная связь

    Поделиться:



    ::
    © Разработка: Алексей Караковский & журнал о культуре «Контрабанда»