"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.
 














  • Искусство | Литература

    Аверченко Аркадий Тимофеевич



    Писатель, сатирик и театральный критик



    «Из скромности я остерегусь указать на тот факт, что в день моего рождения звонили в колокола и было всеобщее народное ликование. Злые языки связывали это ликование с каким-то большим праздником, совпавшим с днем моего появления на свет, но я до сих пор не понимаю, при чем здесь еще какой-то праздник?». Аркадий Аверченко.




    Аркадий Аверченко родился 27 марта 1881 года в Севастополе в семье небогатого купца Тимофея Петровича Аверченко и Сусанны Павловны Софроновой, дочери отставного солдата с Полтавщины.

    Аверченко не получил никакого начального образования, так как из-за плохого зрения не мог долго заниматься, но недостаток образования со временем компенсировался его природным умом.

    Работать Аркадий Аверченко начал в 15 лет. С 1896-го по 1897-й годы он служил младшим писцом в транспортной конторе Севастополя. Продержался он там недолго, чуть больше года, и впоследствии описал этот период своей жизни в иронической «Автобиографии», а также рассказе в «О пароходных гудках»

    В 1896 году Аверченко уехал работать конторщиком в Донбасс на Брянский рудник. На руднике он проработал четыре года, впоследствии написав несколько рассказов о тамошней жизни - «Вечером», «Молния» и другие произведения.

    В 1903 году в харьковской газете «Южный край» был опубликован первый рассказ Аверченко «Как мне пришлось застраховать жизнь», в котором проявился его литературный стиль. В 1906 году Аверченко становится редактором сатирического журнала «Штык», почти полностью представленный его материалами. После закрытия этого журнала возглавляет следующий - «Меч», - тоже вскоре закрытый.

    В 1907 году он переехал в Петербург и сотрудничал с сатирическим журналом «Стрекоза», позднее преобразованном в «Сатирикон». Затем стал постоянным редактором этого популярного издания.

    В 1910 году выходят три книги Аверченко, сделавшие его известным всей читающей России: «Веселые устрицы», «Рассказы (юмористические)», книга 1, «Зайчики на стене», книга II. «...их автору суждено стать русским Твеном...», - проницательно заметил В.Полонский.

    Вышедшие в 1912 году книги «Круги по воде» и «Рассказы для выздоравливающих» утвердили за автором звание «короля смеха».

    Февральскую революцию Аверченко встретил восторженно, но Октябрьскую - не принял. Осенью 1918 года Аверченко уезжает на юг, сотрудничает с газетами «Приазовский край» и «Юг», выступает с чтением своих рассказов, заведует литературной частью в «Доме Артиста». В это же время пишет пьесы «Лекарство от глупости» и «Игра со смертью», а в апреле 1920 года организует свой театр «Гнездо перелетных птиц». Через полгода эмигрирует через Константинополь за рубеж, с июня 1922 года живет в Праге, ненадолго выезжая в Германию, Польшу, Румынию и Прибалтику. Публикуется его книга «Дюжина ножей в спину революции», сборник рассказов: «Дети», «Смешное в страшном» и юмористический роман «Шутка мецената».


    АВТОБИОГРАФИЯ АВЕРЧЕНКО.

    Еще за пятнадцать минут до моего рождения я не знал, что появлюсь на белый свет. Это само по себе пустячное указание я делаю лишь потому, что желаю опередить на четверть часа всех других замечательных людей, жизнь которых с утомительным однообразием описывалась непременно с момента рождения. Ну вот.

    Когда акушерка преподнесла меня отцу, он с видом знатока осмотрел то, что я из себя представлял, и воскликнул:

    - Держу пари на золотой, что это мальчишка!

    «Старая лисица! - подумал я, внутренне усмехнувшись, - ты играешь наверняка».

    С этого разговора и началось наше знакомство, а потом и дружба.

    Из скромности я остерегусь указать на тот факт, что в день моего рождения звонили в колокола, и было всеобщее народное ликование.

    Злые языки связывали это ликование с каким-то большим праздником, совпавшим с днем моего появления на свет, но я до сих пор не понимаю, при чем здесь еще какой-то праздник?

    Приглядевшись к окружающему, я решил, что мне нужно первым долгом вырасти. Я исполнял это с таким тщанием, что к восьми годам увидел однажды отца берущим меня за руку. Конечно, и до этого отец неоднократно брал меня за указанную конечность, но предыдущие попытки являлись не более как реальными симптомами отеческой ласки. В настоящем же случае он, кроме того, нахлобучил на головы себе и мне по шляпе - и мы вышли на улицу.

    - Куда это нас черти несут? - спросил я с прямизной, всегда меня отличавшей.

    - Тебе надо учиться.

    - Очень нужно! Не хочу учиться.

    - Почему?

    Чтобы отвязаться, я сказал первое, что пришло в голову:

    - Я болен.

    - Что у тебя болит?

    Я перебрал на память все свои органы и выбрал самый важный:

    - Глаза.

    - Гм... Пойдем к доктору.

    Когда мы явились к доктору, я наткнулся на него, на его пациента и свалил маленький столик.

    - Ты, мальчик, ничего решительно не видишь?

    - Ничего, - ответил я, утаив хвост фразы, который докончил в уме: «...хорошего в ученье».

    Так я и не занимался науками.

    Легенда о том, что я мальчик больной, хилый, который не может учиться, росла и укреплялась, и больше всего заботился об этом я сам.

    Отец мой, будучи по профессии купцом, не обращал на меня никакого внимания, так как по горло был занят хлопотами и планами: каким бы образом поскорее разориться? Это было мечтой его жизни, и нужно отдать ему полную справедливость - добрый старик достиг своих стремлений самым безукоризненным образом. Он это сделал при соучастии целой плеяды воров, которые обворовывали его магазин, покупателей, которые брали исключительно и планомерно в долг, и - пожаров, испепеливших те из отцовских товаров, которые не были растащены ворами и покупателями.

    Воры, пожары и покупатели долгое время стояли стеной между мной и школой, и я так и остался бы неграмотным, если бы старшим сестрам не пришла в голову забавная, сулившая им массу новых ощущений мысль: заняться моим образованием. Очевидно, я представлял из себя лакомый кусочек, так как из-за весьма сомнительного удовольствия осветить мой ленивый мозг светом знания сестры не только спорили, но однажды даже вступили врукопашную, и результат схватки - вывихнутый палец - нисколько не охладил преподавательского пыла старшей сестры Любы.

    Так - на фоне родственной заботливости, любви, пожаров, воров и покупателей - совершался мой рост, и развивалось сознательное отношение к окружающему.

    Когда мне исполнилось пятнадцать лет, отец, с сожалением распростившийся с ворами, покупателями и пожарами, однажды сказал мне:

    - Надо тебе служить.

    - Да я не умею, - возразил я, по своему обыкновению выбирая такую позицию, которая могла гарантировать мне полный и безмятежный покой.

    - Вздор! - возразил отец. - Сережа Зельцер не старше тебя, а он уже служит!

    Этот Сережа был самым большим кошмаром моей юности. Чистенький, аккуратный немчик, наш сосед по дому, Сережа с самого раннего возраста ставился мне в пример как образец выдержанности, трудолюбия и аккуратности.

    - Посмотри на Сережу, - говорила печально мать. - Мальчик служит, заслуживает любовь начальства, умеет поговорить, в обществе держится свободно, на гитаре играет, поет... А ты?

    Обескураженный этими упреками, я немедленно подходил к гитаре, висевшей на стене, дергал струну, начинал визжать пронзительным голосом какую-то неведомую песню, старался «держаться свободнее», шаркая ногами по стенам, но все это было слабо, все было второго сорта. Сережа оставался недосягаем!

    - Сережа служит, а ты еще не служишь... - упрекнул меня отец.

    - Сережа, может быть, дома лягушек ест, - возразил я, подумав. - Так и мне прикажете?

    - Прикажу, если понадобится! - гаркнул отец, стуча кулаком по столу. - Черрт возьми! Я сделаю из тебя шелкового!

    Как человек со вкусом, отец из всех материй предпочитал шелк, и другой материал для меня казался ему неподходящим.

    Помню первый день моей службы, которую я должен был начать в какой-то сонной транспортной конторе по перевозке кладей.

    Я забрался туда чуть ли не в восемь часов утра и застал только одного человека в жилете без пиджака, очень приветливого и скромного.

    «Это, наверное, и есть главный агент», - подумал я.

    - Здравствуйте! - сказал я, крепко пожимая ему руку. - Как делишки?

    - Ничего себе. Садитесь, поболтаем!

    Мы дружески закурили папиросы, и я завел дипломатичный разговор о своей будущей карьере, рассказав о себе всю подноготную.

    Неожиданно сзади нас раздался резкий голос:

    - Ты что же, болван, до сих пор даже пыли не стер?!

    Тот, в ком я подозревал главного агента, с криком испуга вскочил и схватился за пыльную тряпку. Начальнический голос вновь пришедшего молодого человека убедил меня, что я имею дело с самим главным агентом.

    - Здравствуйте, - сказал я. - Как живете-можете? (Общительность и светскость по Сереже Зельцеру.)

    - Ничего, - сказал молодой господин. - Вы наш новый служащий? Ого! Очень рад!

    Мы дружески разговорились и даже не заметили, как в контору вошел человек средних лет, схвативший молодого господина за плечо и резко крикнувший во все горло:

    - Так-то вы, дьявольский дармоед, заготовляете реестра? Выгоню я вас, если будете лодырничать!

    Господин, принятый мною за главного агента, побледнел, опустил печально голову и побрел за свой стол. А главный агент опустился в кресло, откинулся на спинку и стал преважно расспрашивать меня о моих талантах и способностях.

    «Дурак я, - думал я про себя. - Как я мог не разобрать раньше, что за птицы мои предыдущие собеседники. Вот этот начальник - так начальник! Сразу уж видно!»

    В это время в передней послышалась возня.

    - Посмотрите, кто там? - попросил меня главный агент.

    Я выглянул в переднюю и успокоительно сообщил:

    - Какой-то плюгавый старикашка стягивает пальто.

    Плюгавый старикашка вошел и закричал:

    - Десятый час, а никто из вас ни черта не делает!! Будет ли когда-нибудь этому конец?!

    Предыдущий важный начальник подскочил в кресле как мяч, а молодой господин, названный им до того «лодырем», предупредительно сообщил мне на ухо:

    - Главный агент притащился.

    Так я начал свою службу.

    Прослужил я год, все время самым постыдным образом плетясь в хвосте Сережи Зельцера. Этот юноша получал 25 рублей в месяц, когда я получал 15, а когда и я дослужился до 25 рублей, ему дали 40. Ненавидел я его, как какого-то отвратительного, вымытого душистым мылом паука...

    Шестнадцати лет я расстался со своей сонной транспортной конторой и уехал из Севастополя (забыл сказать - это моя родина) на какие-то каменноугольные рудники. Это место было наименее для меня подходящим, и потому, вероятно, я и очутился там по совету своего опытного в житейских передрягах отца...

    Это был самый грязный и глухой рудник в свете. Между осенью и другими временами года разница заключалась лишь в том, что осенью грязь была там выше колен, а в другое время - ниже.

    И все обитатели этого места пили как сапожники, и я пил не хуже других. Население было такое небольшое, что одно лицо имело целую уйму должностей и занятий. Повар Кузьма был в то же время и подрядчиком, и попечителем рудничной школы, фельдшер был акушеркой, а когда я впервые пришел к известнейшему в тех краях парикмахеру, жена его просила меня немного обождать, так как супруг ее пошел вставлять кому-то стекла, выбитые шахтерами в прошлую ночь.

    Эти шахтеры (углекопы) казались мне тоже престранным народом: будучи большей частью беглыми с каторги, паспортов они не имели и отсутствие этой непременной принадлежности российского гражданина заливали с горестным видом и отчаянием в душе - целым морем водки.

    Вся их жизнь имела такой вид, что рождались они для водки, работали и губили свое здоровье непосильной работой - ради водки и отправлялись на тот свет при ближайшем участии и помощи той же водки.

    Однажды ехал я перед Рождеством с рудника в ближайшее село и видел ряд черных тел, лежавших без движения на всем протяжении моего пути; попадались по двое, по трое через каждые 20 шагов.

    - Что это такое? - изумился я...

    - А шахтеры, - улыбнулся сочувственно возница. - Горилку куповалы у селе. Для Божьего праздничку.

    - Ну?

    - Тай не донесли. На мисти высмоктали. Ось как!

    Так мы и ехали мимо целых залежей мертвецки пьяных людей, которые обладали, очевидно, настолько слабой волей, что не успевали даже добежать до дому, сдаваясь охватившей их глотки палящей жажде там, где эта жажда их застигала. И лежали они в снегу, с черными бессмысленными лицами, и если бы я не знал дороги до села, то нашел бы ее по этим гигантским черным камням, разбросанным гигантским мальчиком с пальчиком на всем пути.

    Народ это был, однако, по большей части крепкий, закаленный, и самые чудовищные эксперименты над своим телом обходились ему сравнительно дешево. Проламывали друг другу головы, уничтожали начисто носы и уши, а один смельчак даже взялся однажды на заманчивое пари (без сомнения - бутылка водки) съесть динамитный патрон. Проделав это, он в течение двух-трех дней, несмотря на сильную рвоту, пользовался самым бережливым и заботливым вниманием со стороны товарищей, которые все боялись, что он взорвется.

    По миновании же этого странного карантина - был он жестоко избит.

    Служащие конторы отличались от рабочих тем, что меньше дрались и больше пили. Все это были люди, по большей части отвергнутые всем остальным светом за бездарность и неспособность к жизни, и, таким образом, на нашем маленьком, окруженном неизмеримыми степями островке собралась самая чудовищная компания глупых, грязных и бездарных алкоголиков, отбросов и обгрызков брезгливого белого света.

    Занесенные сюда гигантской метлой Божьего произволения, все они махнули рукой на внешний мир и стали жить как бог на душу положит.

    Пили, играли в карты, ругались прежестокими отчаянными словами и во хмелю пели что-то настойчивое тягучее и танцевали угрюмо-сосредоточенно, ломая каблуками полы и извергая из ослабевших уст целые потоки хулы на человечество.

    В этом и состояла веселая сторона рудничной жизни. Темные ее стороны заключались в каторжной работе, шагании по глубочайшей грязи из конторы в колонию и обратно, а также в отсиживании в кордегардии по целому ряду диковинных протоколов, составленных пьяным урядником.

    Когда правление рудников было переведено в Харьков, туда же забрали и меня, и я ожил душой и окреп телом...

    По целым дням бродил я по городу, сдвинув шляпу набекрень и независимо насвистывая самые залихватские мотивы, подслушанные мною в летних шантанах - месте, которое восхищало меня сначала до глубины души.

    Работал я в конторе преотвратительно и до сих пор недоумеваю: за что держали меня там шесть лет, ленивого, смотревшего на работу с отвращением и по каждому поводу вступавшего не только с бухгалтером, но и с директором в длинные, ожесточенные споры и полемику.

    Вероятно, потому, что был я превеселым, радостно глядящим на широкий Божий мир человеком, с готовностью откладывающим работу для смеха, шуток и ряда замысловатых анекдотов, что освежало окружающих, погрязших в работе, скучных счетах и дрязгах.

    Литературная моя деятельность была начата в 1904 году, и была она, как мне казалось, сплошным триумфом. Во-первых, я написал рассказ... Во-вторых, я отнес его в «Южный край». И, в-третьих (до сих пор я того мнения, что в рассказе это самое главное), в-третьих, он был напечатан!

    Гонорар я за него почему-то не получил, и это тем более несправедливо, что едва он вышел в свет, как подписка и розница газеты сейчас же удвоилась...

    Те же самые завистливые, злые языки, которые пытались связать день моего рождения с каким-то еще другим праздником, связали и факт поднятия розницы с началом русско-японской войны.

    Ну, да мы-то, читатель, знаем с вами, где истина...

    Написав за два года четыре рассказа, я решил, что поработал достаточно на пользу родной литературы, и решил основательно отдохнуть, но подкатился 1905 год и, подхватив меня, закрутил меня, как щепку.

    Я стал редактировать журнал «Штык», имевший в Харькове большой успех, и совершенно забросил службу... Лихорадочно писал я, рисовал карикатуры, редактировал и корректировал и на девятом номере дорисовался до того, что генерал-губернатор Пешков оштрафовал меня на 500 рублей, мечтая, что немедленно заплачу их из карманных денег...

    Я отказался по многим причинам, главные из которых были: отсутствие денег и нежелание потворствовать капризам легкомысленного администратора.

    Увидев мою непоколебимость (штраф был без замены тюремным заключением), Пешков спустил цену до 100 рублей.

    Я отказался.

    Мы торговались, как маклаки, и я являлся к нему чуть не десять раз. Денег ему так и не удалось выжать из меня!

    Тогда он, обидевшись, сказал:

    - Один из нас должен уехать из Харькова!

    - Ваше превосходительство! - возразил я. - Давайте предложим харьковцам: кого они выберут?

    Так как в городе меня любили и даже до меня доходили смутные слухи о желании граждан увековечить мой образ постановкой памятника, то г. Пешков не захотел рисковать своей популярностью.

    И я уехал, успев все-таки до отъезда выпустить три номера журнала «Меч», который был так популярен, что экземпляры его можно найти даже в Публичной библиотеке.

    В Петроград я приехал как раз на Новый год.

    Опять была иллюминация, улицы были украшены флагами, транспарантами и фонариками. Но я уж ничего не скажу. Помолчу!

    И так меня иногда упрекают, что я думаю о своих заслугах больше, чем это требуется обычной скромностью. А я, - могу дать честное слово, - увидев всю эту иллюминацию и радость, сделал вид, что совершенно не замечаю невинной хитрости и сентиментальных, простодушных попыток муниципалитета скрасить мой первый приезд в большой незнакомый город... Скромно, инкогнито, сел на извозчика и инкогнито поехал на место своей новой жизни.

    И вот - начал я ее.

    Первые мои шаги были связаны с основанным нами журналом «Сатирикон», и до сих пор я люблю, как собственное дитя, этот прекрасный, веселый журнал (в год 8 руб., на полгода 4 руб.).

    Успех его был наполовину моим успехом, и я с гордостью могу сказать теперь, что редкий культурный человек не знает нашего «Сатирикона» (на год 8 руб., на полгода 4 руб.).

    В этом месте я подхожу уже к последней, ближайшей эре моей жизни, и я не скажу, но всякий поймет, почему я в этом месте умолкаю.

    Из чуткой, нежной, до болезненности нежной скромности, я умолкаю.

    Не буду перечислять имена тех лиц, которые в последнее время мною заинтересовались и желали со мной познакомиться. Но если читатель вдумается в истинные причины приезда славянской депутации, испанского инфанта и президента Фальера, то, может быть, моя скромная личность, упорно державшаяся в тени, получит совершенно другое освещение...

    © Аркадий Аверченко


    НИКИТА БОГОСЛОВСКИЙ РАССКАЗЫВАЕТ ОБ АРКАДИИ АВЕРЧЕНКО.


    О жизненном и творческом пути Аверченко, самого талантливого, остроумного, яркого и популярного писателя-юмориста предреволюционного десятилетия, у нас известно ничтожно мало. Пожалуй, наибольшее количество сведений о нем можно почерпнуть из статьи критика О.Михайлова, предваряющей сборник юмористических рассказов Аверченко (изд-во «Художественная литература», 1964).

    В этой своей статье я отнюдь не собираюсь подвергать литературно-критическому анализу многочисленные произведения писателя… Я просто хочу на основании предоставившейся мне возможности ознакомить с рядом мало, а то и совсем неизвестных у нас сведений и источников и кратко рассказать читателю об этапах биографии писателя, лишь слегка затронув его творческую деятельность.

    «Биографические сведения об Аркадии Тимофеевиче Аверченко скудны. Известно только, что родился он в 1881 году в Севастополе, в небогатой купеческой семье» (О.Михайлов). Сам же Аверченко в юмористическом «Энциклопедическом словаре» сообщает: «Род. в 1882 г.». К сожалению, точную дату рождения установить нельзя, так как в его личном архиве, вывезенном из-за рубежа покойным И. С. Зильберштейном и хранящемся в ЦГАЛИ, нет ни одного удостоверения личности с указанием года и месяца рождения. Скончался же писатель 12 марта 1925 года в Праге и похоронен на тамошнем Ольшанском кладбище, где ему поставлен скромный памятник с высеченной на мраморе неверной датой рождения - «1884».

    Тимофей Петрович Аверченко, отец писателя, и его мать Сусанна Павловна имели девятерых детей - шесть девочек и трех мальчиков, двое из которых умерли в младенчестве. Сестры же писателя, за исключением одной, надолго пережили своего брата.

    Отец Аркадия Тимофеевича был, по определению О. Михайлова, «чудаковатым фантазером и никудышным коммерсантом», к каковому заключению критик, по-видимому, пришел на основании рассказа Аверченко «Отец», а также сведений из его же «Автобиографии».

    Существуют различные сведения о начальном образовании писателя. В «Автобиографии» он говорит, что, если бы не сестры, он бы так и остался неграмотным. Но, очевидно, некоторое время он все-таки учился и в гимназии. По свидетельству близко знавшего Аверченко писателя Н. Н.Брешко-Брешковского, «недостаточность образования, - два класса гимназии, - восполнялась природным умом». И действительно, полного среднего образования он не получил, так как ввиду плохого зрения не мог долго заниматься, а к тому же вскоре вследствие несчастного случая сильно повредил глаз, так и не поддавшийся окончательному излечению.

    И вот, оставив учение, Аверченко 15-летним мальчиком поступает на службу в частную транспортную контору. Об этом периоде жизни он неоднократно вспоминает в своих рассказах. Однако Аверченко, проработав в конторе чуть больше года, в 1897 году уезжает в Донбасс, на Брянский рудник, куда поступает конторщиком по рекомендации инженера И.Терентьева, мужа одной из его сестер. Прослужив три года на руднике и написав впоследствии несколько рассказов о тамошней своей жизни («Вечером», «Молния» и другие), он вместе с рудничной конторой переезжает в Харьков, где, как пишет О. Михайлов, «в газете «Южный край» 31 октября 1903 года появляется его первый рассказ».

    Л.Д.Леонидов, известный антрепренер, некогда работавший во МХАТе, а впоследствии владелец театральных предприятий во Франции и США, был одним из немногих деятелей искусства, знавших Аверченко в молодые годы: «Аркаша Аверченко был высокий, худой, как жердь, молодой человек. Он затмевал на вечеринках моих приятелей своим остроумием и удачными смешными экспромтами...»

    Аверченко, будучи в 1907 году уволен со службы со словами директора: «Вы хороший человек, но ни к черту не годитесь», - пережив несколько материально трудных месяцев и не найдя в Харькове достаточно широких возможностей для своей литературной деятельности, к которой он начинал испытывать сильное влечение, по совету друзей переезжает в январе 1908 года в Петербург.

    Надо сказать, что к этому времени у Аверченко был уже некоторый литературный опыт - в последние годы харьковской жизни он редактировал сатирический журнал «Штык» (1906-1907) и выпустил несколько номеров журнала «Меч», Через пять лет после своего появления в столице Аверченко на страницах «Сатирикона» (№ 28, 1913) рассказывает о своем приезде в Петербург так: «Несколько дней подряд бродил я по Петербургу, присматриваясь к вывескам редакций - дальше этого мои дерзания не шли. От чего зависит иногда судьба человеческая: редакции «Шута» и «Осколков» помещались на далеких незнакомых улицах, а «Стрекоза» и «Серый волк» в центре... Будь «Шут» и «Осколки» тут же, в центре, - может быть, я бы преклонил свою скромную голову в одном из этих журналов. Пойду я сначала и «Стрекозу», - решил я. - По алфавиту. Вот что делает с человеком обыкновенный скромный алфавит: я остался в «Стрекозе».

    В 1965 году М.Г.Корнфельд, вспоминая о знакомстве со своим будущим сотрудником, рассказывал: «Аверченко принес мне несколько уморительных и превосходных по форме рассказов, которые я с радостью принял. В то время я заканчивал реорганизацию «Стрекозы» и формирование нового состава редакции. Аверченко стал ее постоянным сотрудником одновременно с Тэффи, Сашей Черным, Осипом Дымовым, О.Л.д`Ором и другими...»

    Поскольку журнал «Стрекоза» пришел в полный упадок, перемены были необходимы, и появление талантливого и энергичного Аверченко было очень кстати. И вот уже 1 апреля 1908 года «Стрекоза», основанная еще отцом нынешнего редактора, владельцем мыловаренного завода Германом Корнфельдом, вышла под новым названием: «Сатирикон». Заголовок нарисовал М. Добужинский, рисунок на первой странице – Л.Бакст. И Аркадий Тимофеевич, будучи уже тогда секретарем редакции «Стрекозы», продолжал свою деятельность на этом же посту в «Сатириконе», редактором которого стал в 1913 году. А вскоре после этого между группой сотрудников журнала и издателем произошел серьезный конфликт (в основном на материальной почве), и Аверченко с наиболее талантливыми литераторами и художниками покинул редакцию, и основал свой журнал «Новый Сатирикон». В его первом номере, вышедшем 6 июня 1913 года, в связи с указанным конфликтом опубликовано обиженное письмо Корнфельда с намеками на возможность примирения и тут же весьма ядовитый и иронический ответ редакции. Некоторое время оба журнала выходили параллельно, но примерно через год старый «Сатирикон», лишенный самых лучших авторов и художников, вынужден был закрыться, потеряв огромное количество подписчиков. А «Новый Сатирикон» благополучно просуществовал до августа 1918 года, после чего большинство его сотрудников подались в эмиграцию (Аверченко, Тэффи, Саша Черный, С.Горный, А.Бухов, Реми, А.Яковлев и другие).

    За время своей благополучной, удачливой жизни в Петербурге Аверченко стал необычайно популярен. «Сатирикон» и большими тиражами выходившие сборники рассказов немедленно расхватывались. Во многих театрах страны с успехом шли его пьесы (в основном инсценированные рассказы). И даже Его Императорское Величество Николай Второй, будучи поклонником аверченковского таланта, однажды соизволил пригласить его в Царское Село для чтения своих произведений в кругу августейшей семьи. Но, как рассказывает М.Корнфельд: «Нам всем показалось, что выступление редактора «Сатирикона» в Царском Селе едва было бы уместным и желательным». Визит так и не состоялся, Аверченко сослался на болезнь.

    В течение десяти лет своей столичной жизни Аверченко много ездил по стране с выступлениями, отправлялся и в заграничные путешествия, как правило, вместе с друзьями-соратниками по журналу художниками А.А.Радаковым и Н.В.Ремизовым (Реми). После первого же заграничного вояжа летом 1911 года он выпускает приложение к «Сатирикону» за 1912 год - книжку «Экспедиция сатириконцев в Западную Европу», имевшую шумный успех. И в том же году помимо напряженной работы в журнале выезжает в продолжительное турне по России, участвуя во многих городах в вечерах писателей-юмористов.

    Как же он выглядел внешне, этот в недавнем прошлом молодой и неуклюжий провинциал, сумевший за короткий срок стать знаменитым литератором, непрестанно смешившим всю читающую Россию? Художник Н.В.Ремизов, уже находясь в эмиграции, так описывает первое появление Аверченко в редакции: «В комнату вошел человек крупного роста с немного одутловатым лицом, но с приятным, открытым выражением: через пенсне смотрели глаза, которые имели особенность улыбаться без участия мускулов лица. Впечатление было с первого взгляда на него - располагающее, несмотря на легкий оттенок провинциального «шика», вроде черной, слишком широкой ленты пенсне и белого накрахмаленного жилета, детали, которые были уже «табу» в Петербурге».

    Успех журнала, большие тиражи книг, выступления, театральные постановки принесли и материальное благополучие. Аверченко переезжает в уютную квартиру, прекрасно её обставляет. Н.Н.Брешко-Брешковский вспоминает, как «по утрам Аверченко под звуки граммофона занимался гимнастикой, работая пудовыми гирями». Хотя музыкального образования у него не было, но одно время он серьезно увлекался оперой, затем опереттой, а в многочисленных театрах миниатюр, где шли его пьесы, был своим человеком. Частенько в «Сатириконе» появлялись его иронические и веселые театральные рецензии под одним из многочисленных псевдонимов - А е, Волк, Фома Опискин, Медуза-Горгона, Фальстаф и другие. Вечера писатель, как правило, проводил в ресторане «Вена» в кругу своих друзей-сатириконцев, писателей, актеров, музыкантов. Одним из многочисленных житейских увлечений Аверченко были и шахматы. Л. О. Утесов рассказывал мне, что он был незаурядным игроком, составлял и печатал задачки.

    Война 1914 года на жизни и деятельности Аверченко почти не отразилась - из-за «одноглазости» в армию он призван не был и продолжал редактировать свой журнал, часто выступая на благотворительных вечерах в пользу раненых и пострадавших от войны. После же Октября и сам Аверченко, и редакция «Сатирикона» заняли по отношению к Советской власти резко отрицательную позицию, после чего журнал был закрыт правительственным распоряжением в августе 1918 года.

    И вот все рухнуло. Журнала больше нет. Книги не выходят. Солидный банковский счет реквизирован. Квартиру намереваются «уплотнить». В перспективе - голодная и холодная зима. Друзья и соратники покидают Петроград - кто куда. А тут предложение из Москвы от артиста Кошевского - организовать где-нибудь на юге России театр-кабаре. Но приехавшие в Москву Аверченко и Радаков застают Кошевского тяжело больным. Весь план расстроился. И тогда Аверченко, совместно с оказавшейся также в Москве Тэффи, едет в Киев (пригласили их на литературные вечера два разных антрепренера).

    В «Воспоминаниях» Тэффи очень живо и смешно описаны многочисленные передряги, в которые пришлось попадать писателям в течение своей долгой поездки через оккупированную немцами Украину. В Киеве Аверченко, однако, долго не задержался и через Харьков и Ростов, где он прожил несколько месяцев, выступая с вечерами юмора, на правах беженца отправился к себе на родину, в Севастополь, тогда занятый белыми. Было это в конце марта или в начале апреля 1919 года. Но что он делал в Севастополе с апреля по июнь этого года, когда французские войска сдали город Красной Армии, сведений нигде не удалось получить. А, начиная с июня 1919 года и по конец 1920 года Аркадий Тимофеевич, а также известные писатели И.Сургучев, Е.Чириков и И.Шмелев активно работали в газете «Юг» (впоследствии «Юг России»), интенсивно агитируя за помощь Добровольческой армии. Аверченко также совместно с писателем Анатолием Каменским (впоследствии возвратившимся в СССР) открыл театр-кабаре «Дом артиста», где в начале 1920 года была поставлена его многоактная пьеса «Игра со смертью», написанная летом минувшего года. Судя по рецензии, опубликованной в газете «Юг» (4 января 1920 г.), пьеса имела хороший успех. А весной того же года Аверченко уже участвует в спектаклях нового театра - «Гнездо перелетных птиц» и продолжает устраивать свои вечера в Севастополе, Балаклаве и Евпатории.

    К концу октября войска Врангеля попали в Крыму в отчаянное положение. Второго ноября красные заняли Севастополь. А за несколько дней до этого Аверченко в пароходном трюме на угольных мешках отправился в Константинополь. Об этом своем путешествии он с горьким юмором поведал в книжке «Записки Простодушного. Я в Европе» (Берлин, изд-во «Север», 1923). Друзья в Константинополе (ныне Стамбул) заранее сняли ему маленькую комнатку на Пере (городской район), и полтора года он прожил там, воскресив свой театр «Гнездо». В городе тогда была масса русских беженцев, работали русские театры миниатюр и рестораны.

    Но жизнь в чуждой нравами, традициями и языком стране стала для Аверченко крайне тяжелой. Он со своей труппой покидает Турцию, и 13 апреля 1922 года прибывает на славянскую землю - в Софию, где предполагал задержаться надолго, но, поскольку тогдашнее правительство Стамболийского весьма сурово относилось к белым эмигрантам, и ввело для них многочисленные ограничения, труппа вместе со своим руководителем, дав всего два спектакля, поспешно отбыла в Югославию, и 27 мая в Белграде состоялся имевший огромный успех первый спектакль. Потом еще один, по другой программе - и Аверченко с театром выезжает в Прагу, по дороге дав концерт в Загребе. А через два дня, 17 июня, Аверченко прибывает в Прагу, где и обосновывается, наконец, на постоянное жительство.

    Прага, гостеприимно и радушно встретившая писателя, пришлась и ему по душе. Он быстро приобрел немало друзей и почитателей. Многие его рассказы были переведены на чешский. 3 июля состоялся первый вечер, имевший большой успех и получивший восторженные отклики во многих газетах. Затем с июля по сентябрь прошли его гастроли по стране - побывал он в Брно, Пльзене, Моравской Остраве, Братиславе, Ужгороде, Мукачеве и, вернувшись в Прагу только в первой половине сентября, начал интенсивно работать для газеты «Прагер пресс», там еженедельно появлялись его фельетоны и новые рассказы. В октябре же состоялись успешные гастроли в Прибалтике, Польше и Берлине.

    Неприятности Аверченко ждали в связи с его предстоящей поездкой в Румынию - поначалу долго не давали визы. Когда же он 6 октября, наконец, появился перед кишиневской публикой, она устроила писателю овацию, после чего в Бухаресте произошло неожиданное осложнение. Дело в том, что тогдашние румынские газеты вдруг вспомнили, что в годы мировой войны Аверченко в своем «Новом Сатириконе» поместил несколько язвительных и обидных фельетонов о румынской армии, и потребовали у правительства запрета на его выступления и выезда из страны. Но впоследствии дело уладилось после ходатайства по дипломатическим каналам членов чешского правительства, поклонников дарования писателя.

    А потом опять скитания: Белград, снова Берлин. Получено приглашение из США, намечался отдых на Рижском взморье. Но все планы поломались - накануне отъезда в Ригу у него серьезно заболел левый глаз, поврежденный еще в харьковские времена. Была сделана операция, пришлось вставить искусственный глаз. Казалось бы, все обошлось благополучно, но писатель стал чувствовать общее недомогание, поначалу не придавая этому значения. Но дела пошли хуже - пребывание на курорте Подобрады не помогло, начались припадки удушья, и 28 января 1925 года его почти в бессознательном состоянии положили в клинику при Пражской городской больнице. Диагноз: почти полное ослабление сердечной мышцы, расширение аорты и склероз почек.

    Несмотря на заметное улучшение в начале февраля, после вторичного кровоизлияния в желудок в 9 часов утра 12 марта 1925 года в возрасте 44 лет скончался в гостеприимной, но чужой стране замечательный русский писатель-юморист Аркадий Тимофеевич Аверченко. Тело его было положено в металлический гроб и заключено в специальный футляр на тот случай, чтобы кто-либо в будущем - родственники или культурные организации - смог бы перевезти прах покойного на родину. Прямых наследников у Аверченко не осталось, он был холостяком.

    О произведениях Аверченко с самого начала его петербургской деятельности в печати появлялось множество рецензий. На Западе после смерти писателя вышло немало книг, посвященных ему. Но ни в одной из них почему-то никогда не оцениваются и даже почти не упоминаются два крупных произведения: повесть «Подходцев и двое других» и юмористический роман «Шутка Мецената».

    Аверченко неоднократно пользовался излюбленным им литературным приемом - в литературных персонажах отображал внешность и характеры своих друзей и соратников по «Сатирикону», чаще всего художников А.Радакова и Н.Ремизова, изобразив их (под псевдонимами) в «Экспедиции в Западную Европу» (в книге этой художники рисовали шаржи друг на друга). В персонажах «Подходцева», собственно, не повести, а ряда смешных, а подчас и лирических новелл с тремя «сквозными» персонажами – Подходцевым, Клинковым и Громовым, - тоже просматривается сходство с характерами и внешним обликом друзей-сатириконцев.

    Последняя работа Аверченко «Шутка Мецената» была написанна в 1923 году в Цоппоте (ныне Сопот) и изданна в Праге в 1925 году после кончины писателя. Роман и веселый и грустный, пронизанный ностальгией по милой сердцу автора беззаботной богемной петербургской жизни. И снова в персонажах романа приметы самого автора и его друзей.

    Аркадий Аверченко был похоронен в Праге на Ольшанском кладбище.



    В 2006 году об Аркадии Аверченко была снята телевизионная передача «Человек, который смеялся».





    Сборники рассказов:

    «Юмористические рассказы»
    «Весёлые устрицы»
    «Всеобщая история, обработанная "Сатириконом"»
    «Двенадцать портретов (в формате "Будуар")»
    «Дети»
    «Дюжина ножей в спину революции»
    «Записки Простодушного»
    «Кипящий котёл»
    «Круги по воде»
    «Маленькая лениниана»
    «Нечистая сила»
    «О хороших, в сущности, людях!»
    «Пантеон советов молодым людям»
    «Рассказы для выздоравливающих»
    «Рассказы о детях»
    «Рассказы о старой школе»
    «Смешное в страшном»
    «Сорные травы»
    «Чёрным по белому»
    «Чудеса в решете»
    «Экспедиция в Западную Европу сатириконцев: Южакина, Сандерса, Мифасова и Крысакова»
    «Юмористические рассказы»





    27 марта 1881 года – 12 марта 1925 года

    Похожие статьи и материалы:

    Аверченко Аркадий (Документальные фильмы)
    Аверченко Аркадий (Цикл передач «Гении и злодеи»)



    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!





  • Все статьи

    имя или фамилия

    год-месяц-число

    логин

    пароль

    Регистрация
    Напомнить пароль

    Лента комментариев

     «Чтобы помнили»
    в LiveJournal


    Обратная связь

    Поделиться:



    ::
    © Разработка: Алексей Караковский & журнал о культуре «Контрабанда»