"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.
 














  • Искусство | Музыканты

    Грызлов Павел Владиславович



    Музыкант и исполнитель

    Павел Грызлов был музыкантом. Настоящим талантливым экспериментатором. Кем бы он стал сейчас? Это риторический вопрос. Но даже то, что он успел (ему был 21 год!) записать, стоит того, чтобы быть услышанным.



    БЕСЕДА С АРТЕМИЕМ БОНДАРЕНКО (ныне музыкант группы Сергея Калугина)

    – Ну для начала – с чего вообще началось ваше с Пашей общение?

    – С Пашей я познакомился на рубеже 1993-го и 94-го года, точней не вспомню. Помню, что была зима и с Дмитрием Студеным мы уже вовсю репетировали, сидя на квартире у Шурика (гитариста тогдашнего). Знакомство состоялось на музыкальной почве, естественно. Дело было так: в МК («Московский комсомолец», газета такая) была колонка под названием Key-club. Это сейчас в этой колонке только объявления типа «сваха, женю татар» и «карлсон ищет своего малыша», а тогда там публиковались объявления о поиске единомышленников, предлагались какие-то творческие союзы и встречи. Собственно, Паша и искал единомышленников в такой непростой области музыки, как «авангард». Не то чтобы я стремился к реализации в этом направлении, но мне было интересно пробовать. Собственно, я до первой личной встречи с ним и не знал, что же мы будем играть. Он мне вручил кассетку, на которой было записано две вещи (качество – ужаснейшее, но тогда это было неважно). Чем-то они меня зацепили, и мы стали пытаться что-то делать вместе. Происходило это всё у Паши дома, где был набор полудохлой аппаратуры, несколько гитар, различные шумелки и всё в таком духе. Процесс сводился к тому, что мы, сидя в наушниках (не было возможности включать колонки, да и колонок-то не было), чего-то такое колдовали на двух гитарах, воткнутых в два ревербератора «Лель» под сопровождение лелевской же драм-машинки. Паша пел на всё это на неком несуществующем языке (он сам его так называл), я не возьмусь когда-либо воспроизвести хоть частично что-то из этих «слов». Всё записывалось на побитый катушечный магнитофон. К записи потом по необходимости дописывались методом наложения какие-то ещё звуки-вздохи, и это являлось уже неким конечным продуктом. Таким образом была, например, сделана кассета с записью «концерта», в котором мы сами были и музыкантами, и слушателями, т.е. все хлопки, возгласы со стороны были созданы нами же.

    – Когда и как появился «Мыс Челюскинъ»? И чем Паша все-таки занимался в первую очередь – «Мысом» или иного рода песнями, теми, что собраны на сборнике «Песни без музыки и слов»?

    – Всё-таки хорошее название – «Мыс Челюскинъ». Помнится, Паша говорил, что вообще опасается того, что название сопрут. «Одно хорошее название уже «сперли», – говорил он, – «Мираж» – это было бы хорошее название для такой группы». Когда и как появился этот проект, я не знаю. Знаю только, что при наличии временных и проходящих людей (в общем-то, каковым являлся и я), МЧ всё время оставался проектом одного человека – Паши-Муми (Муми – это он так всегда подписывался на кассетах и коробках с пленками, насколько я успел понять – Туве Янссон с серией книг про Муми-тролля была его любимым писателем). И под этой вывеской существовало всё его творчество, т.е. «песни Муми» – это частный случай «МЧ». Записывая всё это, сидя в комнате, не имея практически никакой возможности для обнародования своего творчества (и, наверно, особого желания тоже не было), Паша умудрился создать действительно уникальный мир, в котором, правда, не было места теплу, свету. Это был сплошной холод, одиночество, «снег, ветер и мгла». Можно ещё сказать, что всё это было не о том, что света нет, а о том, как плохо без него. Это эмоциональная составляющая его творчества. С точки зрения исполнительской тоже было немало интересных находок –использование реверберации в диких количествах (что было взято за звуковую концепцию в принципе), нейлоновая гитара с фузом, голосовые фишки. Однообразные последовательности и ходы не были минусом, а казались таковыми из-за недовыраженности, которая со временем прошла бы. Я думаю, что, наверно, хорошо, что тогда не было нынешнего компьютерного изобилия, когда для того чтобы записать что-то, нужно минимум усилий. С другой стороны, мне жаль, что Паше не представилась возможность поэкспериментировать в каких-то более-менее человеческих (с технической точки зрения) условиях. Незадолго до своей гибели он купил какие-то простенькие клавиши Casio, ещё чего-то там по мелочи и собирался активнейшим образом их использовать. Этого мы уже не услышим.

    – А что известно о его смерти – как, когда, при каких обстоятельствах?

    – Да всё, в общем-то, известно. Была у Паши работа – фасадный рабочий. Сейчас, наверное, можно было бы сказать – «промышленный альпинист». Работал он в западной строительной компании, в частности, ремонтировал какой-то дом на Старом Арбате. Висел на стене с малярной кистью и чем-то там ещё. И то ли что-то со всеми этими обвязками случилось, то ли он просто без страховки из окна полез. Упал с высоты седьмого этажа на груду щебня. Собственно, и всё. 28 февраля 1995 года, за день до весны, потому запомнил. Не примите за цинизм, но это весьма в концепции «МЧ».

    – Были ли у него при жизни свои слушатели, аудитория, и вообще – часто ли он выступал?

    – Думаю, что его публичные выступления можно сосчитать по пальцам руки. В начале девяностых не существовало клубов, где можно было бы как-то выступать, устраивать квартирники тоже было трудно (я знаю об одном квартирном концерте «МЧ» – Паша туда перетаскал всю имевшуюся у него аппаратуру, а это несколько ходок на метро). Записать что-либо и пустить кассету по рукам – вот основная цель творчества Муми. Он и высказывался в том духе, что вот она запись, какая есть, да некачественная, шумная и т.д., но если кому когда придет в голову переиздавать всё это, он, Паша, не согласится, чтобы их как-то чистили, пытались причесать. Не для того делалось.

    Автор: Юлия Стракович (REINY)


    «Муми-тролль разозлился. Он поднялся и попытался кричать на ураган. Он бил снег и слегка повизгивал – ведь все равно никто не мог его услышать. А потом устал и повернулся к снежному бурану спиной. Ветер тут же унялся, и только тогда Муми-тролль почувствовал: ветер был теплый!»

    Туве Янссон «Волшебная зима».


    И ТЬМА НЕ ОБЪЯЛА ЕГО…


    Он был обычным мальчиком – шалил, смеялся и, наверное, любил мороженое. Его звали Паша Грызлов. Он мог бы стать таким, как все мы – сосудом, чуть более или чуть менее красивым, чуть более или чуть менее гармоничным. Он мог бы расти и заполнять себя потихоньку – добрым и злым, высоким и низким, черным и белым. Как все мы, он мог бы вести борьбу за то, чтоб там, внутри, доброго было больше, чем злого, высокого – больше, чем низкого, за то, чтоб сделать свое содержимое как можно чище. Как все мы, в этой борьбе иногда бы он побеждал, иногда – терпел поражение. Но все вышло иначе – сосуд разбили. Паше было совсем немного лет, когда произошел эпизод, перевернувший весь его мир – в жизнь ворвалось зло, насилие, быть может, в самом страшном своем проявлении. После этого все стало иначе – жизнь не могла идти по-прежнему, потому что мир не был прежним.

    Кто-то бы наверное сломался, а он… Нет, он не разлетелся на осколки, хотя и ощущал себя порой так, будто «разбит, разломан». Он не разлетелся на осколки, просто в нем образовалась трещина, которая прошла через его жизнь, его судьбу. С тех пор окружающий мир стал казаться этому тогда еще совсем маленькому человечку страшным, враждебным и ужасно темным. Так, в одной из сказок Туве Янссон, маленький Муми-тролль, привыкший летом жить в солнечной муми-долине, а зимой впадать в спячку, однажды проснулся посреди этой самой зимы. Все его близкие продолжали безмятежно спать, и он остался один на один с лютым холодом, снежными бурями, мраком бесконечной полярной ночи. Привычный мир – та же долина, то же море, тот же сад – в красках зимы стал для него чужим, пугающим, безысходным. «Взглянув на куст жасмина – дремучее сплетение голых веток, он с ужасом подумал: "Жасмин умер. Весь мир умер, пока я спал. Этот мир принадлежит кому-то, кого я не знаю. Наверное, Морре. Он не создан для того, чтобы в нем жили муми-тролли". Так и бродил маленький сказочный персонаж по заснеженному мумидолу – испуганный, грустный и очень одинокий. А маленький мальчик Паша, ощущая себя столь близким, столь похожим на него – затерянного в холодном враждебном мире, когда подрос, взял себе имя Муми.

    Впрочем, не стоит считать, что жизнь Паши Грызлова была такой уж беспросветной. Хоть те, кто знал его, и говорят, что не помнят счастья в его глазах, в мире этого человека наверняка случались – не могли не случаться – свои большие и маленькие радости. Все в его мире было: и завораживающе красивые снегопады, и пьянящая свежесть морозного воздуха, и северное сияние, разве что солнце туда не заглядывало никогда. «Может, солнце где-то потерялось? Может, оно унеслось в космос? Сначала Муми-тролль отказывался в это верить. Каждый день он спускался к берегу моря и садился на какую-нибудь корягу, повернув мордочку на восток. Но солнце не появлялось. Тогда он шел домой, закрывал за собой чердачное окошко и зажигал свечи, стоявшие длинным рядом на выступе изразцовой печки». Вместо свечек у несказочного Муми были песни – это их зажигал он, закрыв за собой окна и двери.

    Творчество Муми не было всего лишь дилетантским побегом от реальности, он действительно был очень талантлив: его песни были необычными, яркими – одновременно пугающими и завораживающими, кроме того, при участии Артемия Бондаренко (кстати, нынешнего басиста группы С. Калугина) он создал проект «Мыс Челюскинъ» – экспериментальный, по своей задумке почти новаторский, хотя и несколько наивный по воплощению. С реализацией своих идей, а заодно и с выносом их на суд публики, у Муми вообще все складывалось не слишком удачно. Лишь изредка находились люди, готовые играть с ним вместе, не было возможности записываться в нормальных условиях, не было аппаратуры, адекватной замыслам, и, как следствие, практически не было аудитории. Редкие концерты ажиотажа не вызывали, так что все написанное в основном отправлялось «в стол». «Муми-тролль пропел свою летнюю песенку, и стало ужасно тихо. Он молча стоял и прислушивался, но никто ему не отвечал».

    Оценить песни Муми действительно сможет далеко не каждый, хотя бы потому, что на первый взгляд в его творческом мире царит непроглядная тьма. Это мир, наполненный отчаянием и болью, населенный несчастными, болезненными персонажами. Это мир безмерного одиночества, безысходности, скорби. Это мир, в котором нет надежды, потому что тот единственный, кто мог помочь, «не спас и не сохранил». Это мир леденящего холода, в котором вокруг – «лишь снег, ветер и мгла». Но если вслушаться повнимательней, шагнуть чуть глубже поверхности, становится ясно, что в этом мире живет не только седовласая Минна и Мертвые Птицы, где-то рядом с ними обитают другие, почти незаметные, но куда более радостные, волшебные существа. Да, этот мир наполнен тьмой. Но это та самая тьма, о которой сказано – «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1:5). Да и сам факт того, что трещине своей жизни Муми смог противопоставить силу творческого начала – уже является торжеством света. Он смог повседневный мир превратить в мир песенный – и тем уже победил.

    Однако мир Муми был не только песенным, он был музыкальным. Это утверждение кажется абсурдным? Песенный и музыкальный – синонимы? Наверное, они должны ими быть, но очень часто не являются. Слишком многие, особенно на российских просторах, под песней понимают несколько более или менее удачных строк, наложенных на незамысловатые аккорды. Слушать такие произведения нередко просто скучно, причем вне зависимости от степени поэтического дарования автора, но доводом это ни для кого все равно не является. Говорят – «А это неважно, зато какой текст!», говорят – «Ну, это все условности, главное сила слова!» Сила слова? Отлично – тогда пишите стихи, при чем же здесь музыка? Мир Муми музыкален в истинном смысле. Музыка в нем – не фон для текстовых конструкций, это особая, самоценная материя, это живопись языком звука.

    В России редко встретишь человека, наделенного таким музыкальным мышлением – стройным, но при этом нетривиальным, авангардным. Как Robert Fripp, но без тяги к монументальности, как Einstuerzende Neubauten, но без индустриального культа, как Xiu-Xiu, но без театральности и с большим вкусом. При этом творчество Муми лишено главного недостатка авангарда – в нем нет хаоса. Здесь звуки не толпятся беспорядочно, пытаясь продемонстрировать друг другу свою исключительность, они сплетены в единый узор. Да, узор довольно причудлив, но это не режет слух, потому что он действительно гармоничен, а порой и вовсе необычайно красив. Каждый звук здесь рисует свой, особый образ – чаще всего немного размытый, но не бесформенный, а будто укрытый легким туманом. Слова лишь оттеняют музыкальные картины – делают их насыщенней, ярче, определенней. Это не поэзия в строгом смысле слова. Это словесное дополнение полотна, более четкое прорисовывание контуров, и так уже очерченных звуком. Плюс голос – не в роли чтеца стихов, а как инструмент со своей мелодической линией.

    Между тем, если вы все же захотите услышать, понять, проникнуть в этот мир, не ждите слишком многого. Вы не услышите выверенных партий, кристальной чистоты звука. Сегодняшнему слушателю, избалованному качественной звукозаписью, все это может показаться вообще не очень-то приемлемым. Во многом сегодняшний слушатель будет прав: это, в сущности, только наброски, черновики, но даже по ним ясно видно, кем бы мог он стать, и чем могла бы стать его музыка. Но так и не стала… Потому что 28 февраля 1995 года Павел Грызлов погиб. Ему было 20 лет…

    Выходит, тьма все же победила? И да, и нет. В сказке про Муми-тролля за холодом и мраком пришло долгожданное тепло. «Он бежал по тающему снегу, а солнце жгло ему спину. Он бежал только потому, что был счастлив и вообще ни о чем не думал». Но над несказочным Муми довлеет «уже никогда». Он не дождался своей весны…

    И всё же… Звучит банально, но, как и многие банальности, верно: земная жизнь творца не обрывается его смертью. И еще: для творцов – особый суд. Суд по всходам, которые дадут семена, зароненные их творчеством в человеческие души, дадут, быть может, много лет спустя. Это суд по плодам. Кто-то скажет: но ведь он так толком ничего и не создал. Это будет неверно. Смерть сама расставила точки там, где до того были лишь многоточия и запятые. Черновик – это тоже рукопись, и ему тоже не положено сгорать. Одна из кассетных записей, оставшихся от Павла Грызлова, открывается словами: «Может так произойти в этой жизни, что эти песни вообще никогда записать не удастся, и умрут они вместе со мной. Поэтому запишу я их хоть как-то – пусть они хоть в таком плохом виде останутся хоть у одного человека в памяти».

    Случилось так, что люди эти песни услышали и хранят в памяти до сих пор. Хранят, потому что смогли увидеть свет, пробившийся сквозь трещины расколотого сосуда, – тот самый свет, который так и не удалось объять тьме. Они смогли принять этот свет, сделав его частью своей души и своей жизни. Да, их – взрастивших в себе это семя – немного, но достаточно было бы и одного.

    И значит – для Муми есть другая весна. Её он дождется в любом случае.

    Материал из альманаха "Паруслов"

    * Все цитаты – из сказки Туве Янсон «Волшебная зима».





    11 апреля 1974 года – 28 февраля 1995 года



    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!





  • Все статьи

    имя или фамилия

    год-месяц-число

    логин

    пароль

    Регистрация
    Напомнить пароль

    Лента комментариев

     «Чтобы помнили»
    в LiveJournal


    Обратная связь

    Поделиться:



    ::
    © Разработка: Алексей Караковский & журнал о культуре «Контрабанда»