"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.
 














  • Искусство | Эстрада | Бунчиков Владимир Александрович

    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 3.

    Часть вторая



    Глава 11. На Всесоюзном радио…

    И так, я перешел работать на радио. С театром простился навсегда. Было, конечно, жаль – прослужил я там 11 с половиной лет. Был перевод, чтобы не пропал стаж работы. Зарплату получал ту же – 2000 рублей. Получил продовольственные карточки в столовую. Почти всю зарплату посылал жене в Ашхабад.

    Вспоминаю 1942 год, когда я впервые переступил порог дома №24 по улице Качалова. В этом здании находился Дом звукозаписи и Всесоюзный радиокомитет (ДЗЗ, как мы его называли). На следующее утро после того, как я оформился, я явился в вокальный отдел. Его художественным руководителем был в то время Назарий Григорьевич Райский. Н.Г.Райский, в прошлом известный певец, был к тому времени профессором Московской консерватории, опытным и требовательным педагогом. У него учились многие мастера советской оперной сцены, в том числе С.Я.Лемешев, В.Сливинский, В.Фирсова, и другие. Мне предложили выучить и показать два романса П.Чайковского «Нам звезды кроткие сияли» и «Слеза дрожит». Прикрепили меня к хорошему концертмейстеру. В то время занимались мы в Доме ученых на Кропоткинской улице, там была наша «база». Я жил почти рядом. Наш инструктор, придя на урок, сказал мне, что мне следует явиться в ансамбль песни, которым руководил Борис Александров, сын дирижера Александра Васильевича Александрова. В 10 утра я пришел на репетицию на Трубную площадь. Когда я появился, меня встретил главный редактор Гринберг: «Я вас жду, пойдемте в класс, здесь рядом». Он сел за рояль. «Давайте попробуем» - сказал он. Я ничего не понимаю. Он дал несколько аккордов. Я начал петь гаммы, наконец, дошли до «ля бемоль». «Достаточно, вы будете петь». И он мне все рассказал.

    В перерыве меня познакомили с Борисом Александровым. Мне дали клавир новой песни Вано Мурадели, посвященной герою Великой Отечественной войны генералу Л.М.Доватору. Она так и называлась – «Песня о Доваторе», песня была написана для драматического тенора и для меня высока. Но где взять драматического тенора? Меня предупредили, что если не получится – надо звонить Мурадели. Звонить я не стал, выучил быстро, но меня пугала одна нота «ля», дома я ее брал, а вот как будет на радио – предсказать трудно. На следующий день я пришел на репетицию. В зале я увидел А.В.Нежданову, Н.С.Голованова, Вано Мурадели, так же присутствовали другие композиторы и вся музыкальная редакция радио. Шел просмотр новой музыкальной программы, предназначенной для трансляции в эфир. В нее включили и «Песню о Доваторе». На репетиции я встретил товарищей по театру Полякова и Михайлова – все мы были заняты в этой программе. Пел я в конце программы. Я вышел на сцену и Борис Александров представил меня хору, но особых восторгов не последовало: у них был свой кумир – Михаил Михайлов. Но когда я пропел песню, они все мне зааплодировали. Мурадели остался доволен моим выступлением.

    Программу приняли в эфир, она прошла несколько раз, потом ее записали, но, к сожалению, эта запись потеряна. Спустя много лет, вспомнив как-то о ней, я поинтересовался, не сохранилась ли она в архивах радио. Очень хотелось оживить в памяти эпизод, связанный с началом моей работы. К сожалению, запись не нашли, очевидно, ее размагнитили.

    В 1943 году Д.Б.Кабалевский написал оперу «Под Москвой». Композитор посвятил ее героической Красной Армии, славным защитникам Москвы, остановившим фашистские полчища на подступах к столице. Постановка на радио оперы «Под Москвой» стала нашим откликом на это событие всемирно-исторического значения. Шла опера в Колонном зале Дома Союзов (позже из этой оперы сделали большой монтаж). Роль комиссара поручили трем баритонам – Захарову, Демьянову и мне. На генеральной репетиции сказали, что я буду петь в первом составе.

    Итак завтра показ этой оперы. В день показа я за час до начала представления явился в Колонный зал, распелся, волнуюсь страшно. Волновались не только мы, артисты, но и сам автор. Мы понимали, что это был не просто очередной спектакль, подобный другим, в которых мы играли прежде. Нам предстоял особый спектакль, воспевавший наших современников, на долю которых выпала историческая миссия: защитить страну от врага, спасти Родину от фашистского порабощения. И поэтому так вдохновенно, с таким большим подъемом провели его все наши артисты.

    Народу набралось порядочно. Я пою в конце первого акта. Вот и три звонка. Все актеры сидят на сцене на виду у зрителей. Пошла моя музыка, я встал, подошел к микрофону, пел как будто неплохо. Опера имела огромный успех. Ее автора, Дмитрия Борисовича Кабалевского, долго не отпускали со сцены. А он, радостный и взволнованный, жал нам руки и сердечно благодарил за хорошую игру и приглашал на чашку чая. Надо отдать должное этому талантливому композитору, который хорошо знал, как надо писать музыку, чтобы она была приятной и удобной для исполнителя.

    Следующая моя работа на радио – это опера Вано Мурадели «Чрезвычайный комиссар». У меня хорошая партия (партия комиссара), музыка мне тоже нравилась. Вообще, Мурадели тоже можно отнести к тем композиторам, которые знают, как надо написать музыку, чтобы ее было удобно петь. Он и сам любил петь свои произведения.

    Вано Мурадели был одним из тех композиторов, которые великолепно понимали душу певца. Говоря о душе певца, я, конечно, имею в виду понимание природы вокала, эмоциональный и художественный настрой артиста, заинтересованного в том, чтобы проявить себя всесторонне и интересно.

    Мы знаем общепринятые в театре термины: «выигрышная роль», «нестатичный образ», и т.д. Партии в опере Вано Мурадели были хорошо выписаны и представляли несомненный творческий интерес для каждого певца. Этим в первую очередь покорил меня и привлек к себе Вано Мурадели. Могут быть, вероятно, и иные суждения о вокальных партиях этого замечательного композитора, но в ту пору я именно так воспринимал все то, что он создал.

    Я был увлечен им, и вполне возможно, что это увлечение облегчило мою задачу, позволило мне хорошо и продуктивно работать. Оперу «Чрезвычайный комиссар» выучили быстро, и спустя полтора месяца показали ее автору. Но, по мнению высокого начальства, до оперы «с большой буквы» мы не дотянули и поэтому прибегли к созданию монтажа по опере. От автора читал Михаил Иванович Царев.

    После передачи оперы в эфир Вано Мурадели был в таком восторге, что на радостях пригласил всех участников постановки к себе на ужин, но заранее предупредил, что хлеба нет. Угостил он нас хорошо, мы пили чай по грузинскому обычаю. Засиделись у него долго, забыли, конечно, про комендантский час. Расходились по одному. Я вышел вместе с Царевым, у него был пропуск. Благополучно дошли до площади Маяковского, а оттуда я темными переулками добрался до Метростроевской улицы, где я жил.



    На радио был в то время эстрадный оркестр под управлением А.Цфасмана. Мое знакомство с Александром Наумовичем Цфасманом относится к 1935 году, когда я пел в театре Немировича-Данченко. С его оркестром я выступал на различных площадках. Знали мы друг друга хорошо, хотя встречались не так уж часто. Став солистом радио, я, естественно, рассчитывал увидеть там и Цфасмана, однако узнал, что с самого начала войны он находился на фронте в составе фронтовой бригады, в которую входили так же Нечаев и Красовицкая, В.Захаров и другие артисты. Новая моя встреча с Цфасманом состоялась только в 1943 году, когда Александр Наумович был отозван для работы на радио. О Цфасмане у меня сохранились самые теплые, искренние воспоминания. Это был талантливый музыкант, автор многих хороших песен, пьес, оркестровых произведений. Писал он музыку для театра, кино, эстрады, радио. Много лет выступал как дирижер и пианист, а пианист он был великий. Позже его оркестр почему-то распался, и Цфасман стал выступать как пианист, писать музыку. Жаль, что его рано не стало.

    Несколько лет назад фирма «Мелодия» выпустила альбом, посвященный Цфасману, который состоял из двух грампластинок. Многочисленные любители эстрады могут теперь познакомиться с некоторыми сторонами творчества этого замечательного музыканта.

    В том же 1943 году меня ожидала еще одна приятная и неожиданная встреча. Прихожу я как-то утром на радио и слышу как диктор объявляет знакомую фамилию: «Поет Вера Красовицкая…». Я очень заинтересовался – не моя ли это землячка? Фамилия довольно редкая. Жду, когда она выйдет из студии. Смотрю – выходит светло-русая молодая женщина, ее лицо показалось очень знакомым, и я подошел к ней. Оказалось, что это действительно та самая Вера, которая жила когда-то в Симферополе. Конечно, она с тех пор изменилась, а ведь я помнил ее еще совсем маленькой девочкой лет десяти. Раньше, в 20-е годы я часто бывал в их доме, приходил к ее брату, кстати, он теперь известный дирижер в Свердловском оперном театре. Эта встреча положила начало нашему сотрудничеству и многолетней творческой дружбе. Впоследствии Вера Красовицкая была моей бессменной партнершей по многим опереттам на радио. Мы часто ездили вместе по городам нашей страны, бывали и за рубежом, наш дуэт всегда принимали с большим успехом. Красовицкая обладала прекрасным по тембру голосом, была очень музыкальна, работать с ней было всегда легко и интересно.

    Многие песни советских композиторов и сейчас связаны в нашей памяти именно с ее голосом, а «Заздравная» Дунаевского в ее интерпретации стала, на мой взгляд, как бы образцом для других исполнителей. Кстати, Дунаевский написал «Заздравную» именно в расчете на голос Веры Красовицкой. Меня всегда поражало, с какой легкостью она брала высокие ноты, и даже самая высокая не была для нее «последней».



    Аккомпаниатор Доровский, В.Нечаев, В.Красовицкая, В.Бунчиков.

    Многолетняя концертная деятельность Веры Николаевны была высоко оценена правительством. Ей было присвоено почетное звание заслуженной артистки РСФСР. В 1982 году Вера Красовицкая внезапно скончалась. Смерть певицы была тяжелой утратой для всех почитателей ее светлого жизнеутверждающего таланта.


    Глава 12. Как мы пели на фронте...

    С самого начала Великой Отечественной войны мирный репертуар наших театров, концертных залов, кино и радиопрограмм получил новую направленность – военную. Патриотический долг, высокая гражданственность советского искусства проявились в то напряженное время с особой силой. Литераторы, музыканты, актеры, певцы какбы объединились, сплотились в единый творческий союз. В это время выросла целая плеяда первоклассных композиторов и поэтов, работавших в песенном жанре. Наряду с уже известными композиторами, такими как И.Дунаевский, М.Блантер, Д.Шостакович, Дм. и Дан. Покрасс, Н.Богословский, С.Кац широкую известность получило песенное творчество В.Соловьева-Седого, Б.Мокроусова, Т.Хренникова, Е.Жарковского, К.Листова, Б.Терентьева, А.Новикова, М.Табачникова, Ю.Милютина и других.

    Однажды из Ленинграда в Москву приехал Соловьев-Седой. Он привез на радио две свои новые песни «Как за Камой, за рекой» и «Вася Крючкин», а немного позже принес нам чудный дуэт «Вечер на рейде» на стихи А.Чуркина.

    Удивительная судьба у песни «Вечер на рейде». Начав свою жизнь в солдатской землянке на одном из участков Калининского фронта, эта песня, после передачи ее по радио, снискала такую огромную популярность в стране, что в этом ей может позавидовать любая другая песня военных лет. Я счастлив, что мне суждено было стать первым ее исполнителем. Несколько раз я спел этот дуэт с Мишей Михайловым, потом пел с нашим ансамблем и немного позже записал эту песню с Владимиром Нечаевым и оркестром под управлением Бориса Александрова.





    Мне, крымчаку, петь эту песню было невыносимо тяжело, вспоминался Севастополь, где уже хозяйничали немцы. Где-то в Симферополе остались мои родные, которые часто давали мне кусок хлеба в трудные годы. Что сейчас с ними? Живы ли они? Каждый раз я пел, а к горлу подкатывался комок.

    Меня стали занимать в «больших формах». Так я познакомился с замечательным человеком и дирижером Александром Ивановичем Орловым. На радио стали готовить оперу «Лакмэ» (музыка Делиба). В спектакле заняты: Казанцева, Королев, Тархов. У меня маленькая роль, я даже не хотел ее учить, но решил не портить отношения, так как я был новым человеком в коллективе. Хотя с другой стороны мне и самому хотелось петь с таким дирижером. Опера прошла с большим успехом. Правда, я немного подкачал. А дело было так: идет последний акт, я пою предпоследнюю фразу, закрываю клавир и сажусь на диван. Проходит несколько секунд и начинается пауза. Орлов поворачивается ко мне и выразительно смотрит. Я опомнился, вскочил и подбежал к микрофону. Пауза была незаметная, хорошо еще, что я не ушел из студии совсем, я совершенно забыл, что у меня есть еще одна фраза.

    Я уже писал раньше, что с эстрадным оркестром Цфасмана выступал певец Владимир Нечаев. Раньше я его не знал и когда впервые увидел, в общем-то не обратил на него никакого внимания. Я пел, помню, в конце передачи и отвлекаться не хотел. Через пару дней я опять с ним встретился на другой передаче. Я спел вторым номером, а потом сидел и слушал наших исполнителей. Нечаев пел русские песни в сопровождении трио баянистов. Вижу – стоит у микрофона худенький паренек, блондин, голосок, мне показалось, так себе, ничего особенного, очень музыкален, хотя певческой школы никакой не чувствовалось. В тот день мы и познакомились. Мы очень часто выступали с шефскими концертами в госпиталях. Вот на одном таком концерте у меня появилась мысль сделать с ним дуэт. Я предложил Володе выучить песню «Вася Крючкин», а потом и «Вечер на рейде». Выучил он быстро, показал мне. Попробовали петь вместе - как будто ничего, голоса сливаются. Решили спеть на публике и имели успех. Я предложил музыкальной редакции радио включить наш дуэт в одну из передач. И что же? Мы прошли, как говорится, «на ура». Так родился наш дуэт, который продержался ровно 25 лет.

    Часто мы с Нечаевым выезжали на фронт, прямо на передовую. Пели под «аккомпанемент» орудий, попадали под бомбежки, старались своими песнями как-то развеселить бойцов. А потом получали от них письма с благодарностями за наши песни.





    Что может быть дороже и милее письма труженика далекой геологоразведки или далекого села, благодарного тебе за песни. Большинство писем (а их тысячи) были адресованы нашему дуэту. Успех и признание народа определялись в значительной мере содержанием песен, их душевным настроем и мелодикой. Песни сороковых годов были поистине народными. Много песен мы спели во время войны, все они родились в трудные годы. Тепло и просто мы старались рассказать в них о матерях и невестах, которые в тылу ковали нашу победу, которые любили и ждали, пели о тоскующей по мирному труду душе солдата, о его ненависти к врагу. Годы войны – это целая эпоха. Она дала новые песни, бесхитростные и трогательные, дала плеяду талантливых исполнителей, превосходных композиторов.

    Надо сказать, что магнитных записей на радио тогда не делалось. Все передачи шли «в живую», в эфире звучали живые голоса певцов – прямо от микрофона. Часто приходилось трудиться ночами. Это было время, когда на Всесоюзном радио широко развернулась музыкальная работа. Наши выступления всегда пользовались большим успехом, особенно у солдат. А как хотелось для них петь! Нам думалось, что и в наших выступлениях есть вклад в будущую Победу!

    Помню такой случай. Выступаем мы на лесной полянке под Москвой вместе с композитором Соловьевым-Седым, а мы с ним часто на фронт ездили. У него в руках аккордеон, он нам аккомпанировал, спели один куплет песни «Вечер на рейде». Вдруг слышим крик: «Воздух!». Видим вдалеке летящие на нас немецкие самолеты. Мы продолжаем петь. Слушатели ни с места. Снова команда: «Воздух! Всем в укрытие!» Прервали концерт. Смотрим в небо и видим наших истребителей. Полчаса длился бой, мы очень хотели, чтобы все наши вернулись целыми. Возвратились все. Василий Павлович схватил меня за руку, вытащил на импровизированную сцену и крикнул: «Ура героям воздуха!» После концерта он мне говорит: «Мы не должны забывать эти выступления». И помолчав, добавил: «Для кого-то из наших слушателей этот концерт может стать последней встречей с песней…».

    Я любил петь песни Василия Павловича. Его песни я пел и раньше, до войны, всякий раз, когда приезжал в Ленинград. И очень приятно, что его песни до сих пор поются, звучат, любимы в народе, в каждом новом поколении. И сейчас его песни в строю - они борются за мир, они рассказывают о высоких человеческих чувствах и надеждах. Справедливо будет сказать, что нет в нашей стране, наверное, ни одного человека, жизнь которого обошли бы песни Соловьева-Седого.

    5 августа 1943 года освободили Белгород и Орел. В Москве – первый праздничный салют. В честь такого большого праздника в Колонном Зале лучшими силами Москвы был дан большой концерт. Теперь по радио стала звучать и легкая музыка, стали передавать оперетту, неаполитанские песни. Каждую субботу и воскресенье в Колонном зале устраивались концерты: выступал или Ансамбль песни Всесоюзного радио или шли спектакли Московской оперетты. Люди повеселели, стали чаще смеяться. Немцев гнали с нашей земли, а это придавало всем силы. С продуктами было плохо. Все, что я получал, я относил домой, родителям жены.

    На Казанском вокзале был пересыльный пункт для солдат. Вот тут Нечаев и организовал наши концерты. К нам присоединилась певица Антонина Сметанкина и трио баянистов. За такой концерт нам давали 400 грамм хлеба и обед: щи и кашу. Все это я тоже относил домой, сам не ел. Это была для семьи большая подмога.

    На одной из передач мне сообщили, что завтра наш ансамбль едет с ночевкой в одну воинскую часть. Выезд назначили на 10 утра. Утром ровно в 10 я был на месте. С нами ехали К.Поляев, М.Михайлов, пианистка Ирина Тихонова и Ансамбль песни. Я с Поляевым ехали позади всех на легковой машине. Без приключений не обошлось. У машины спустилась шина, пришлось менять колесо. Приехали с опозданием и сразу в штаб. По всему лесу стоит запах домашних щей. У меня закружилась голова, я и не помнил уже, когда обедал в последний раз. Вошли в штаб, наши уже сидели за столом. К нам подошли два полковника (одного из них фамилия, если не ошибаюсь, Рыбалко). Так вот один из них держит стакан водки, а другой – на вилке сало. Я стал отказываться, так как никогда не пил водку такими дозами, да и потом перед концертом артисту не положено. На это мне ответили, что это приказ, отказывать танкистам нельзя. Смотрю на Александрова, он сидит и смеется. Что делать? Пришлось выпить! Хорошо, что была хорошая закуска. Потом нам подали щи. Но какие щи! Я уж забыл, какие они на вкус. После такого обеда пошел в лес, чтобы не заснуть. Спать я боялся, чтобы не сел голос. Ходил по лесу часа два, потом начал готовится к концерту. Первое отделение прошло нормально, голос звучал, а во втором отделении я пою соло, боюсь за текст. Стал просить нашего пианиста мне подсказывать, в крайнем случае. Страшно болела голова, голос стал садиться. Не помню, как и допел.

    Рано утром мы выехали в Москву. На радио нас неожиданно всех обрадовали: всем солистам дали по 300 рублей на праздники. Тогда это были большие деньги. Илья Миронович Шульгейт, бывший директор театра, достал нашим семьям пропуска в Москву. Я срочно послал все документы в Ашхабад, где была моя жена с дочерью. Теперь надо ждать их возвращения.

    В пятидесяти километрах от Москвы стояла летная часть, куда пригласили нас вместе с В.Нечаевым. С нами поехал баянист. Концерт был на аэродроме. Летчики сидели прямо на траве. Только В.Нечаев закончил отделение, как раздался крик: «Воздух!». Летчики бросились к самолетам. В воздух поднялись наши ястребки, по-моему их было пять. Прошло минут сорок. Стоим, смотрим вверх, не летят ли наши. Наконец услышали знакомый гул. Вот и летят. Считаем: раз, два, три, четыре, пять. Громко кричим «УРА» - вернулись все! Концерт можно продолжать. Подошли те ребята, которые вернулись, рассказали, что сбили один самолет, который летел на Москву. Наши дуэты принимались очень хорошо, настроение у всех было отличное. Особенно понравилась песня «Вася Крючкин». После концерта нас покормили и мы поздно вечером вернулись в Москву.


    Глава 13. Будни войны.

    В это время на радио стал работать дирижер Леонид Пятигорский. Он собрал оркестр из лучших музыкантов. Этот оркестр часто принимал участие в праздничных концертах в Колонном Зале. Много артистов выступало из театров. Эти концерты всегда проходили при аншлаге, народ любил шутки, оперетту, хорошую музыку.

    Новый 1943 год я встречал у Ильи Ильича Шнейдера. Он очень интересный собеседник, много рассказывал про Сергея Есенина и Айседору Дункан, у которой он был администратором. Кроме того, он был очень веселым и остроумным человеком. Мне он посвятил сатирическое стихотворение, которое впервые прочитал за новогодним столом.

    Мы прошлый год встречали в Ашхабаде,
    Среди мечетей, редьки, зимних роз,
    И не какие-то чужие дяди,
    Нам помогли теперь вдыхать родной мороз!

    Вы в Азии блистали на концертах,
    От Вас туркменки падали на земь,
    Никто не знал о наших трудных жертвах,
    Как мы делили колбасу на день.

    Теперь на радио солистом Вы поете.
    И «трогаете» прямо до нутра.
    Но все ж, когда по радио орете
    Нельзя ли не будить нас в 7 утра!


    Это стихотворение чудесного милого человека, который нам всем очень помогал в трудное время, хранится у меня дома в альбоме, как и его книга с автографом «Встреча с Есениным».

    Александр Иванович Орлов предложил мне разучивать партию Ренато из оперы Верди «Бал-маскарад». Я, как говорится, всю жизнь мечтал ее петь. Хотя арию из этой оперы я уже пел раньше, когда был студентом, но все это было не то. Всю оперу целиком я слушал в театре Станиславского. Партию Ренато пел чудесный баритон Юрий Юницкий. К сожалению тогда нас не пускали на репетиции, я уже писал об этом раньше, Станиславский не любил посторонних.

    Я взял в библиотеке клавир этой оперы и стал потихоньку заниматься. С Орловым было приятно работать. Он никогда не дергал исполнителей, свои замечания делал после репетиции. В концертном исполнении опера прошла с большим успехом.

    На радио меня часто занимали в ночных передачах. Пели мы «в живую». Теперь это трудно представить – сегодня появилась техника, все можно записать и потом пустить фонограмму. И репетировать можно сколько угодно, пока не получится то, что надо. А в то время диктор объявлял твою фамилию – ты подходишь к микрофону и пой! Помню одну такую передачу. Время близится к четырем утра. Спать хочется страшно. Две передачи уже спел – идет маленький перерыв. Чтобы не заснуть я стал ходить по студии. Наконец перерыв кончился. Мы пели на Америку. Диктор включил микрофон. Я сел на диванчик и стал ждать, когда меня объявят. Я пел в самом конце. Сидел, сидел и незаметно задремал. Свою фамилию, конечно, не услышал. Меня кто-то толкнул тихо в бок, я вскочил и подбежал к микрофону. Молча смотрю на Александрова, а что петь - убейте, не помню. Но вступила музыка, и я понял, что петь, и запел. Пауза была не замечена. Когда кончилась передача, я увидел в фонической Голованова. Ну, думаю, сейчас мне будет! Но ничего не случилось. Голованов смеялся: «я боялся, что вы запоете из «Цыганского барона», - сказал он, хотя мне было не до смеха. Разошлись все в шесть утра, я пошел домой, так как у меня утром передач не было.

    Нечаев решил организовать большой концерт на текстильной фабрике в Павлово-Посаде, там жила его семья. Я спросил у Левитана, можно ли мне уехать на выездной концерт. Теперь приходилось спрашивать и об этом. Он мне сказал, что пока ничего нет, и я могу ехать спокойно. Кроме того в тот момент Марк Фрадкин принес новую песню, где можно было заменять слова: например, взяли город Минск – я пою «… Минская улица», взяли Брянск – я пою «…Брянская улица», и так далее. Я думаю, ну раз сам Левитан сказал, значит ехать можно. С нами поехала целая бригада артистов: Л.Русланова, М.Гаркави, Е.Лебедева и М.Качалов, С.Образцов и многие другие. Поехали и артисты балета, кто именно уже не помню. Приехали мы в 7 часов, до клуба идти минут 15-20 пешком. Не прошли мы и 100 метров, слышу позывные радио. Я насторожился. Вдруг слышу голос Юры Левинтана: «От Советского информбюро... Наши войска освободили город Брянск!» Я страшно растерялся, знаю, что сейчас будет салют и концерт. На мое счастье меня выручил певец И.Голянд, он знал эту песню и часто пел ее в концертах.

    Я уже писал о том, что в годы войны родилось много хороших песен и выросла плеяда замечательных композиторов. Это композиторы Марк Фрадкин, Борис Терентьев, Юрий Слонов, Евгений Жарковский, Модест Табачников, Анатолий Новиков и многие-многие другие.

    Помню, кажется в 1943 году, из поселка Полярный приехали в Москву Жарковский и Терентьев. Пришли прямо ко мне домой на улицу Остоженка, прямо в бушлатах, и принесли каждый по новой песне, родившейся на Северном флоте: «Прощайте, скалистые горы» и «Песня о бушлате». Это чудесные песни, я их очень люблю и пою до сих пор. В моем репертуаре это были первые песни на морскую тематику. Я вообще люблю петь морские песни, воспевающие героизм и доблесть советских моряков, широту их души. Поэт-песенник Николай Букин сказал по этому поводу так: «В.Бунчиков дал крылья нашим морским песням». К ним я действительно относился по-особому. Многим песням я дал путевку в жизнь. Я горжусь тем, что такие песни как «Вечер на рейде», «Летят перелетные птицы», «Соловьи», «Песня о фонарике», «Сирень цветет» впервые прозвучали в моем исполнении. Многие песни я пронес через свою жизнь и храню в своем сердце – в них много душевности, нежности, лиричности.

    Наступил 1944 год. Моя семья вернулась из Ашхабада. В городе по-прежнему комендантский час. С продуктами стало немного лучше. Я, как и раньше, выступаю не только на радио, но и в госпиталях. Приходится петь в палатах, где лежат тяжелораненые, петь очень трудно, но надо. Поем с Нечаевым веселые песни, стараемся хоть песней немного развеселить бойцов. В этом году появилась еще одна чудесная песня, которую я, пожалуй, люблю больше других. Это песня С. Каца на слова А.Суркова «Сирень цветет». Песня была написана в Севастополе вскоре после его освобождения. Кац рассказывал, что разбирая книги обнаружил два стихотворения А.Суркова. В одном из стихотворений были очень хорошие слова: «Над Волгой-рекой расплескала гармонь саратовские страданья».

    Сигизмунд Абрамович тут же сел за рояль и стал сочинять музыку. Когда он дошел до заключительных слов в стихотворении «Сирень цветет, не плачь, придет…», от себя решил добавить еще строчку: «Твой милый, подружка, вернется». С этим добавлением ее и начали петь. Вскоре песня была включена в репертуар Краснознаменного ансамбля под управлением Б.Александрова (соло пел я). Слова песни оказались как бы пророческими – война действительно окончилась в мае, когда цвела сирень.

    Запомнился мне 1944 год еще и тем, что в этом году отмечался 20-летний юбилей Всесоюзного радио. По случаю этой даты в Колонном Зале Дома Союзов состоялся большой концерт, в котором принимали участие выдающиеся мастера советской оперной сцены И.С.Козловский, С.Я.Лемешев, Н.А.Обухова, А.Н.Пирогов. Представляете, какие артисты были! Концерт прошел с большим успехом. Я исполнял арию Жермона из оперы «Травиата».



    В этом же году у меня произошло знаменательное событие: в связи с двадцатилетием Всесоюзного радио мне было присвоено звание «Заслуженный артист РСФСР». Надо сказать, что в те годы такое звание получить было действительно непросто, его давали за большие заслуги в области культуры и искусства. Я уж не говорю о еще более высоком звании: народный артист, его получить было еще труднее. По-моему, Лемешев и Козловский тоже тогда были заслуженными артистами РСФСР. Всего «заслуженного» получило 8 человек. Наше начальство поздравило нас с этой большой наградой.

    Прошло немного времени и на радио начали готовить оперу Рахманинова «Франческа-да-Римини». Наш художественный руководитель предложил мне посмотреть клавир. Там у меня небольшая роль (тень Вильгирия). Мне не хотелось брать ее, эта роль совсем неинтересная, кроме того, у меня была причина отказаться, так как партия эта была теноровая. После такой оперы, как «Бал-маскарад», за эту не хотелось даже браться. Я сказал, что петь не буду. На это Райский ответил: «Идите к Голованову и ему сами все объясните». Большого желания идти к Голованову у меня не было, но делать нечего. Я пошел на хоровую репетицию, дождался перерыва. Подошел к нему, поздоровался и показал клавир, где написано, что партия Вильгирия для тенора. Он вспылил: «Ты что, меня учить вздумал? «Фа» испугался? А Доватора пел с нотой «Ля»! Зря тебе дали «заслуженного»! Возьми клавир и через два дня придешь, я буду слушать». Я ушел злой, конечно, но спорить с Головановым было бесполезно.

    Каждый день я занимался, музыка была мне незнакома, показалась даже трудной. Ноты «Фа» я, конечно, не боялся и через два дня пришел на суд к Голованову. Партию он у меня принял. «Ну что, трудно вытянуть «Фа»?»- сказал он, а сам смеется.

    Вскоре начались оркестровые репетиции. Этот спектакль пойдет в гриме и костюмах. Сценически с нами работал Леонид Васильевич Баратов, он нам показал и все мизансцены. От автора будет читать Пров Садовский. Все шло хорошо. Неожиданно работа над этой оперой мне понравилась, и я репетировал с увлечением. Иногда мне казалось, что я в театре!

    Хочу рассказать об одном случае, который я не могу забыть до сих пор. Этот случай очень живо напоминает мне Голованова. В один из выходных дней мы с Нечаевым поехали в колхоз на концерт. С нами были Юрий Левитан и баянист. Колхоз находился в 30-40 км от Москвы. Ехали на грузовике. Пока дорога шла по шоссе, было ничего, но когда свернули на проселочную, нас стало бросать из стороны в сторону, и мы решили идти пешком. Нас приняли очень хорошо, народ заметно повеселел. Увидели «живого» Левитана. За концерт нам дали немного мяса, капусты. Рано утром тронулись в путь, долго копались, пока я не вспомнил, что ровно в 10 репетиция «Франчески» в Большом зале консерватории. Я похолодел. Когда выехали на шоссе, я стал умолять нашего шофера ехать быстрее. Он гнал бедный грузовик как мог, у Крымского моста мы были ровно в 9 часов 30 минут. Заехали на Метростроевскую, где я жил, Нечаева попросил занести продукты, а сам быстро побежал на трамвай. Влетел в консерваторию ровно в 10. Голованов был уже за пультом. Все солисты сидят, я буквально прошмыгнул на свое место и замер. Слава Богу, Николай Семенович ничего не заметил. Вид у меня был ужасный, все лицо в пыли. В перерыве он у меня спросил: «Что с вами?» Пришлось соврать и сказать, что я нездоров. «Смотри у меня, не заболей к премьере!» Все обошлось, накладок не было, я успокоился.

    Взыскательность Николая Семеновича Голованова к исполнителям была поразительной. Он не терпел ни малейшей погрешности в работе и считал, что все нужно делать безукоризненно с первого раза. Хотя и к себе он был очень требовательным – всегда собран, пунктуален, всегда в форме – он служил примером для подчиненных.

    Перед премьерой оперы в Колонном зале Дома Союзов был назначен прогон в костюмах и в гриме. Утром ровно в 10 я был на месте. Гример был из Большого театра. Голованов как всегда пришел раньше всех. Он никогда не опаздывал ни на минуту, куда бы то ни было – будь то репетиция или спектакль. У нас с Захаровым роли были маленькие, а главные партии исполняли Рождественская, Тархов и Королев. Загримированные и в костюмах, мы ждали своей очереди. Наконец, пошла наша музыка. Кто-то из нас (кто именно уже не помню) опоздал вступить. Голованов остановил оркестр и говорит: «Тоже мне, заслуженные!»… Перед хором и оркестром так и сказал. У нас была трудная мизансцена, кроме того, мы дирижера не видим, он у нас за спиной. И музыка совершенно незнакомая. «Бросьте играть и пойте» - сказал он. Мы так и сделали. Спели правильно, хоть и немного играли не на своей музыке. В антракте нам попался Баратов. Он тоже стал нас ругать. Сказал, что мы как слепцы стояли. Мы возразили, что все мизансцены отмечал сам Голованов, а с ним спорить трудно. Все же мы на сцене старались быть в образе и не стоять на одном месте. Этот спектакль мы пропели три раза, потом его записали. Очень обидно, что запись этой оперы впоследствии потерялась.

    После мы стали готовить оперетту современного европейского композитора Абрагама «Бал в Савойе». Эта оперетта была написана автором в 1932 году, поставлена в 1933. С большим успехом она шла на сценах многих европейских театров. Оперетта очень интересна не только своими разнообразными вокальными номерами, но и тем, что композитор ввел в симфонический оркестр ряд инструментов, которые изменили состав обыкновенного симфонического оркестра, например, гитару, мандолину, банджо. Уже первые спектакли имели у зрителей большой успех. Главные партии исполняли: В.Красовицкая, И.Голянд, З.Соколовская и я. Дирижировал А.Ковалев.


    Глава 14. Наша Победа!

    Работа на радио идет, как говорится, своим чередом. Мы с Нечаевым продолжаем ездить по колхозам Подмосковья, выступаем в госпиталях. Под Москвой кругом развалины, хозяйство постепенно восстанавливается. Страшно видеть, что принесли людям война, фашизм! Так прошло еще несколько месяцев. От нас ушел Борис Александров, он перешел на работу к своему отцу, в Краснознаменный ансамбль. На его место пришел Народный артист РСФСР Василий Николаевич Целиковский. Очень хороший музыкант и человек. С ним легко было работать. К сожалению, он проработал у нас всего несколько лет, ушел в Министерство культуры начальником музыкального отдела. Проработав там несколько лет, он умер. Было очень жаль его. К нам пришел Андрусенко, это было уже совсем не то. Вскоре оркестр и хор расформировали. Финал, как видите, был печальный.

    Гастрольбюро СССР предложило нам с Нечаевым поездку в Ивановскую область на 8 концертов. Это была наша первая совместная гастроль, и это нас радовало – значит нас знали. Взяли с собой чтицу и пианиста. Встречу назначили рано утром на Ярославском вокзале. Пришли на вокзал с Нечаевым первыми. Смотрим, идет наша чтица с рюкзаком на плечах. Пришлось Нечаеву ей сказать, что так неудобно показываться в филармонии. Ее вещи рассовали по нашим чемоданам. Первый город – Иваново. Нас поместили в довольно хорошей гостинице. Мы стали готовиться к вечернему концерту. У меня был «театральный» смокинг, а Нечаев где-то одолжил черный костюм. С обувью тоже было неважно. Я на сольное выступление давал Нечаеву свои туфли. Так мы и выступали. Несмотря на эти мелочи наши концерты проходили очень хорошо. Особенно хорошо принимались дуэты. Выступали мы в рабочем городе Шуе, там большая текстильная фабрика. В одном из городов, не помню в каком, я достал мыло, это уже был маленький праздник. Поездку закончили благополучно, в газетах был хороший отзыв.

    В Москве я снова стал петь оперу, оперетту и, конечно, советскую песню. Композитор Никита Богословский, тогда еще совсем молодой человек, принес нам два дуэта: «Дождик» и «Ты да я». Немного позже А.Долуханян показал нам хорошие дуэты «Парень хороший» и «Песня боевых друзей». Так появился новый репертуар. Надо сказать, что эти четыре песни мы пели все 25 лет, и они неизменно пользовались большим успехом у наших слушателей. Там, где мы выступали, публика уже знала нас и принимала хорошо.



    А.Долуханян и В.Бунчиков

    Новый, 1945 год, я встречал на радио. У меня была ночная передача. Все ждали окончания войны, победа была близка. Народ продолжал трудиться, надо было восстанавливать разрушенные города, хозяйство. Теперь салюты в Москве звучали часто, иногда по несколько раз в день. Я уже не раз писал, что война открыла многих композиторов и дала много новых песен. С Матвеем Блантером я был знаком еще с 1926 года. Но я никогда не мог предположить, что встречусь с ним в годы войны, вернее встречусь с его песнями. Я люблю этого композитора. Его песни – это целые произведения. Все они разные – грустные и веселые, патриотические; петь их и легко и одновременно трудно.

    Певцы, которые поют на радио – это особые певцы. Они не видят своей аудитории, не видят реакции зрителей. Поэтому в песню надо вложить все свое сердце. Песню надо рассказать, и рассказать так правильно, чтобы слушатель поверил. Блантер удивительно чувствовал песню, хорошо знал вокал. Его музыка запоминается мгновенно. Я очень люблю его нежную и грустную песню «Грустные ивы», где чудесная музыка сливается с замечательными стихами: «…грустные ивы склонились к пруду, месяц плывет над водой…». Или «… в городском саду играет духовой оркестр, на скамейке, где сидишь ты, нет свободных мест…». Удивительная музыка. Но, пожалуй, самая замечательная его песня это «Летят перелетные птицы». Да и название какое! Это патриотическая песня, она учила нас любить свою Родину, оставаться верным ей до конца своей жизни. Песня написана в форме марша, она пользовалась огромным успехом у слушателей. Наш замечательный поэт Михаил Исаковский написал слова этой песни. Песня звала на подвиг и ее последние слова «Не нужно мне солнце чужое, чужая земля не нужна» звучали как призыв к Советскому солдату.





    После исполнения этой песни я стал получать потоки писем от радиослушателей. А когда я пел ее в Колонном Зале, то видел слезы на глазах у зрителей. Я исполнял много песен М.Блантера, но ни одну из них не пел с таким воодушевлением, с такой любовью, как эту. В 1976 году, в связи с юбилеем, мой большой друг Матвей Блантер писал в газете «Советская Культура»: «Я счастлив, что В.Бунчиков пел мои песни!». То же самое я могу сказать сейчас и ему – и я счастлив, что пел его песни.



    Владимир Бунчиков, Матвей Блантер и Владимир Нечаев

    Сегодня, 8 мая, по радио Юрий Левитан объявил об окончании войны. Германия позорно капитулировала. Что делалось в Москве – трудно описать. Все плакали, смеялись и снова плакали. Ведь не существовало такой семьи, где не было бы фронтовиков. И среди нас, актеров, многие не вернулись. Горе было у всех. В моей семье еще не знаю, кто остался жив. Со стороны жены погиб родной брат Константин, умер отец, пришли похоронки на племянников (детей ее старшего брата) Севу и Юру, которые погибли под Сталинградом.

    Когда после войны мы приехали в Крым, то увидели жуткую картину. В Севастополе – одни развалины. Брожу по городу и не узнаю его. Нахимовская и Большая Морская улицы разрушены полностью. Мы выступали в доме флота и на кораблях (вот с тех пор у меня зародилась и дружба с Черноморским флотом). Приехали в Симферополь. Картина почти такая же. Город разрушен, своих родственников я не нашел. Надеялся, что они успели эвакуироваться. Но как позднее выяснилось, немцы расстреляли всех, и малых и старых. Их тела свалили в ров под Феодосией. Позже когда нашли этот ров, где покоились останки тысяч Симферопольцев, то весь город собирал деньги на установку мемориала. Моя двоюродная сестра осталась жива, так как она уехала раньше, до того, как немцы вошли в город. Работала она санитарным врачом в Ташкенте. Там же оказался и мой двоюродный брат с семьей. Остальная родня погибла.

    Первое наше выступление с Нечаевым состоялось в театре. Впервые я выступал здесь в спектакле «Мещанин во дворянстве» в 1924 году. Театр почти не разрушен. Я стал расспрашивать рабочих, не знали ли они моих товарищей, где они теперь. Никто не знал. Они мне рассказали, что в театре действовала подпольная организация, в нее входили ведущие артисты. Их кто-то выдал и они, конечно, все погибли. Имена этих артистов, геройски отдавших жизни за Родину, стали известны впоследствии, спустя много лет о них сняли фильм. А мне и до сих пор, спустя столько лет, страшно вспоминать об этом.

    В Москве меня ждет новая работа – готовим оперу чешского композитора Сметаны «Либуше». На разучивание этой оперы потребовался ровно месяц. Роль у меня небольшая, но заниматься приходилось много. Кроме оперы я стал заниматься и камерной музыкой, разучивал ряд произведений.

    В том же 1945 году на радио организовался эстрадный оркестр под управлением Виктора Кнушевицкого. А.Цфасман от нас ушел. С Кнушевицким я был знаком еще тогда, когда он руководил государственным джазом. Он хороший руководитель и дирижер. Мы работали вместе много лет, вплоть до того, как этим оркестром стал дирижировать Юрий Силантьев. Оркестр Кнушевицкого считался одним из лучших в стране. Я пел с ним на многих концертах, записывался на грампластинках.

    Первая программа была в Колонном Зале. Перед концертом мы очень волновались за то, как нас примет публика? На первом концерте я исполнил две новые песни: «Фонарики» – Д.Шостаковича и «Белокрылые чайки» композитора Д.Прицкера. Песни эти сразу полюбились зрителям, особенно «Фонарики», такая нежная песня, и я пел ее всегда с особой теплотой и любовью. Концерт прошел с большим успехом, солисты и оркестр, были, как говорится, на высоте.

    Меня заняли в новой оперетте «Сюркуф», муз. Планкетта. Дирижер – Пятигорский. Оперетту мы подготовили быстро. У меня несколько красивых арий и дуэты. Мы ее записали на магнитную ленту, но в музыкальный фонд запись почему-то не приняли. Согласно положению оперетта должна пройти три раза в эфире, после запись размагничивали. К счастью, этого не случилось, «Сюркуф» в нашем исполнении живет и по сей день, да еще одну мою арию переписали на грампластинку.


    Глава 15. Заграница.

    Прихожу я как-то на радио, мне говорят, что меня вызывает главный редактор М.А.Гринберг. Когда я зашел, там уже сидели мои товарищи: Нечаев, Казанцева, Кнушевицкий. Нам сказали, что оркестр и мы, солисты, едем в зарубежную поездку по странам Венгрия, Германия и Австрия. Кроме нас едет еще балетная пара Анна Редель и Михаил Хрусталев из эстрады, виолончелист Святослав Кнушевицкий, пианист Наум Вальтер, конферансье Юделевич. Нас быстро оформили, на сборы дали два дня. Суматоха была страшная. Я ехал за границу впервые, волновался как там будет, как нас поймут, хорошо ли примут. На вокзале нас провожало много народу.

    Во Львове стояли долго, я пошел в город посмотреть что изменилось за семь лет. Много разрушений, конечно, но не таких сильных, как я видел в Крыму. Поехали дальше до Чопа. Наш поезд оцепили, стали проверять документы. Наконец, вся процедура закончилась и мы поехали дальше. По дороге страшная картина – разрушений много, валяется много техники, видно еще не успели убрать. Едем по земле Венгрии, вскоре поезд остановился на небольшой станции. К нашему вагону подъехал фургон с продуктами, но у нас нет денег. Ночью прибыли в Будапешт. Вокзал сильно разрушен, но много свету. Видно, раньше он был очень красивым. Ехали всю ночь. Вокзалы разрушены, страшно смотреть, вагоны валяются на путях, все исковерканы, видно, здесь «поработала» авиация союзников.

    В 10 утра прибыли в Вену, вокзал так же разрушен. Нас встретил капитан по фамилии Калинин. Мы познакомились. К нам подошли солдаты.

    Мы погрузили наши вещи на грузовик, а сами сели в автобус. Едем по знаменитой Вене. Сколько о ней написано, сколько здесь жило великих композиторов! Удивительно, что на улицах нет людей. Может они сбежали? Я спросил у капитана, где жители. Но оказывается, что мы приехали в воскресенье, и все венцы отдыхают, уезжают на выходные в венский лес. Едем дальше в город Баден, он находится в 30 километрах от Вены. Городок небольшой, напоминает нашу Ялту, только нет моря. Очень чисто. Немного отдохнув, поехали в дом офицеров, где будет наш концерт. В антракте к нам подошел командующий Курасов, состоялась дружеская беседа. После концерта нас угостили настоящим токайским вином. Выступали мы в летнем театре. На сцене стоял чудесный рояль, наш пианист был счастлив играть на таком инструменте. Крыша зала раздвигается в случае жаркой погоды. В ложах крючки для плащей и шляп.

    В выходной день нас повезли на экскурсию в домик Бетховена. Небольшой двухэтажный особняк, поднялись на второй этаж. Маленькая комната, ноты лежат под стеклом, локон его волос. Убранство комнаты более чем скромное, видно жил он небогато. Побывали мы в городе Айзенштадте, родине композитора Гайдна. Выступали в клубе. И вот что удивительно – где бы мы ни выступали, везде инструменты в порядке, настроены, нигде ни царапины! На наш концерт пришли местные власти во главе с бургомистром. После концерта – ужин. Стол был сервирован хорошо, много разных вин и, конечно, наша русская водка. Когда мы порядком выпили, один из гостей обратился к нашему генералу с просьбой помочь вернуть голову Гайдна, которая находится в музее города Вены. Мы сначала ничего не поняли, но потом через переводчика нам рассказали эту историю.

    Раньше Гайдн жил здесь и играл на органе много лет, потом он переехал в Вену. Когда он умер, то Айзенштадцы стали просить, чтоб похоронили его в этом городе, где он родился. Но венцы ни в какую не соглашались. Кто-то ночью отрубил голову Гайдна. На другой день похороны – а без головы хоронить нельзя.

    На следующее утро мы собрались идти в костел, чтобы посмотреть то место, где лежит Гайдн без головы. К нам прикрепили монашку. Но она по-русски не умеет говорить. Анна Редель хорошо владела немецким языком, благодаря ей мы смогли узнать продолжение истории. Сначала мы спустились вниз. Там мы увидели алтарь, много белых цветов. Вокруг одни монашки, которые наводят здесь порядок. Но вот мы увидели фигуры 12 апостолов, сделаны они из дерева и стоят во весь рост. За столом монахи, стоит распятие. Наверху небольшое окошечко, двое мальчиков смотрят из него на «суд над Христом». Мэр города сказал нам, что это все сделал человек, который замаливал свои грехи. Работал он 11 лет. Но самое главное то, что тут нет ни единого гвоздя – все сделано из одного куска дерева. Когда мы поднялись наверх нам показали усыпальницу. На высоком постаменте стоит гроб без крышки. С потолка падает свет на гроб. Пол сделан из белого мрамора. Тут же рядом в стене замуровано тело Гайдна. Чем закончилась эта история нам неизвестно.

    Наступило 7 ноября 1947 года. Впервые этот праздник мы встречали в другой стране. Большой праздничный концерт был назначен в Венском дворце. На этот концерт были приглашены гости из иностранных посольств. До концерта мы пошли посмотреть этот Дворец где мы будем выступать. У входа во дворец стояли два автоматчика. Вошли внутрь. Красота неописуемая – картины, люстры, богатство! Правда, все дворцы в Вене похожи друг на друга. Конечно, наши дворцы не хуже, даже сравнивать нельзя ленинградские дворцы с этими. В честь нашего праздника в городе был дан салют. На следующий день нас пригласили в Венскую оперу. Венцы поставили оперу Бородина «Князь Игорь». На билетах написано: мужчинам быть во фраках или смокингах, дамам в вечерних туалетах, военным в парадном мундире. Пришли в театр. Я оглядел публику: все одеты, как написано в билетах. Очень красивый зал, много света, все довольные, как будто и не было войны, я имею в виду венцев. Прекрасно пел «Игорь», хор и оркестр замечательные, особенно оркестр. Но балет, конечно, слабенький. В зале сидели англичане, французы и другие иностранцы. Не знаю, поняли ли они содержание этой оперы, но успех она имела большой. Нас потом спросили артисты, довольны ли мы, что в честь нас они дали такую оперу. Конечно, нам было приятно, тем более, что они исполняли ее на немецком языке. Уехали в Баден мы поздно ночью, утром лететь в Венгрию.

    Перелет в Венгрию занял около двух часов. Аэродром страшно разбит, нет ни одного целого ангара. Ездили мы по Венгрии автобусом. По дороге в Будапешт дали несколько концертов. В столицу Венгрии Будапешт мы прилетели в воскресенье. Город очень красивый, витрины горят огнями, много кафе, маленьких уютных ресторанчиков. Концерт наш прошел с большим успехом, в зале было много венгров, все хорошо одеты. На другой день, сойдя с машины, я оступился. Упал на тротуар. Меня поднял один мадьяр и на руках отнес в ресторан. В госпитале меня осмотрел врач и сказал, что я, очевидно, растянул ногу. Если бы это было так! Обидно, что я лежал и так и не увидел Будапешта.

    Вернулись мы в Баден. В номере я живу с Вальтером. Он ухаживает за мной как может. Боль в ноге сильная, ходить я почти не могу. После завтрака я поплелся в госпиталь показаться хирургу. Меня принял хирург в чине полковника медицинской службы, я ему все рассказал. Сразу же меня повезли на рентген. Сделали два снимка. Через полчаса хирург снял очки и сказал: «Как вы еще ходили, не представляю, и выступали. У Вас перелом малой берцовой кости!» Я только ахнул. Наложили мне гипс, сделали сапог и отнесли в палату. Вся наша бригада ждала, что мне скажет врач. Я лежу в отдельной палате, настроение жуткое. Сколько я здесь пролежу – не знаю. В палату мне поставили приемник, чтоб я не скучал, несколько раз слушал Москву, как далека она была от меня.

    Однажды ко мне в палату зашел генерал. Рука у него была в гипсе. Он рассказал мне свою историю, я ему свою. «Почему не ешь?» - спросил он. «Не хочу, нет совсем аппетита!» - ответил я. Он позвал своего ординарца, что-то ему сказал. Тот вышел и вернулся через несколько минут. Смотрю, у него в руках стакан вина. Оказалось, это лучшее токайское вино. Я с удовольствием выпил стакан, а на закуску ординарец принес форель. Вот это обед! Больше я этого генерала в госпитале не видел.

    Мне пришлось вернуться в Баден к врачу. Гипс мне сняли, снова сделали снимок. От напряжения и волнения я весь взмок. «Ну что ж, если бы вам было 30 лет, то все было бы в порядке». Я изменился в лице. «Успокойтесь, я вам сделаю легкий гипс, и вы сможете ходить на костылях» - сказал мне врач на прощание.

    Итак, я снова в строю. Перед моим выступлением давали занавес, меня ставили у рояля, и я пел соло. Когда объявляли дуэты, то ко мне подходил Нечаев. Стало уже веселее. Венское радио нас пригласило сделать запись. Мы согласились. Несколько тактов попробовали, нам сказали «гут» и мы стали писать. Я записал арию «Князя Игоря» и несколько романсов Рахманинова.

    Нас пригласили в Венскую оперу. Послушали мы «Риголетто» и «Богему». Пели чудесно, изумительные теноровые партии, прекрасный оркестр и хор. Очень жаль, что у меня не сохранились программки этих опер. В один из выходных дней мы были приглашены на «Балет на льду». Такого мы еще не видели в своей жизни. Просто сказка! Костюмы – что-то необыкновенное, световые эффекты, дивная музыка. Это был для нас настоящий праздник! Сейчас то впечатление уже трудно представить, так как мы уже видели у себя в Москве эту труппу. Больше всего нам понравился в их исполнении вальс Штрауса. Всего там выступало 20 девушек. Но самое удивительное для нас было - это исполнение одной из них нашего знаменитого «Яблочка». Этот танец имел наибольший успех.

    Я стал понемногу двигаться. Решил даже поехать на венское кладбище. Мне, как «инвалиду» дали машину. Ходил по кладбищу часа два, если не больше. Памятники, действительно, красивые. Могилы ухожены. Особенно приятно, что могилы наших бойцов тоже в цветах, за ними ухаживают. Везде необыкновенная чистота, они, венцы, на кладбище даже спичку не бросят.

    Прошло несколько дней. Заболел Нечаев. Высокая температура. То он пел без меня, теперь наоборот. В Германию мы не едем. Наши уехали. Остались мы одни. Что с Нечаевым – не говорят. Генерал армии Курасов премировал меня и нашего бригадира путевкой в санаторий в Бадене. Каждый день я навещаю Нечаева. Настроение у него паршивое. Из-за нас отменили поездку в Германию. Я живу в шикарном санатории, кормят очень хорошо, я гуляю по парку, наслаждаюсь жизнью «капиталиста», вечерами хожу в кино, больше делать нечего. Мне надо 12 декабря быть у врача. Волнуюсь – что-то он мне скажет.

    Наконец наступил этот день. Приехал я в госпиталь. Сняли мне гипс, на ногу встать не могу. Надо делать рентген. Только дошел до нужного кабинета, погас свет. Велели приехать к четырем. Мой шофер сказал, чтоб я не волновался зря, мол, будет все в порядке. Я ему сказал, что в таком случае разопьем бутылку ликера. Время тянется, вот и три часа, надо ехать. Вот и снимок мой готов. Я сижу, как на углях, волнуюсь. Наконец, врач улыбнулся и сказал: «Все в порядке, бегать будете!». Но велел мне ходить на физиотерапию. Я поблагодарил их за заботу, за внимание. Больше всех обрадовался шофер. Костыли я оставил в госпитале. Нечаев мне купил красивую палку в Вене, она до сих пор у меня дома стоит. С шофером мы поужинали и выпили за мое здоровье. Я оставил у себя его на ночь, в нетрезвом виде ему нельзя было возвращаться в часть.

    Ну вот и наступил день отъезда. Прощай, Вена. Провожал нас бригадир капитан Калинин, тепло попрощался с нами, и велел мне больше не ломать ног. Мы тепло попрощались с ним и со всеми остальными, кто был с нами в эти дни. Ехали поездом через Карпаты, красота необыкновенная. Доехали до Чопа. Теперь мы уже на своей территории. Почти дома.


    Глава 16. Гастроли.

    Снова родная Москва. Как хорошо дома! Пока нет большой работы я хожу на процедуры в поликлинику. Нога все еще болит.

    Умер Александр Иванович Орлов. Это была большая потеря для радио. Такая опера, как «Бал-маскарад» перешла к дирижеру Брону, когда-то он работал в театре Немировича-Данченко. С ним мы стали готовить оперу чешского композитора Сметаны «Либуше». На радио я занят, как говорится, «по горло». Идут оперы и оперетты. Пою на радио десять передач в месяц – это норма. Приступил к новой работе - опере «Любовный напиток». У меня хорошая партия. Дирижер этой оперы А.Ковалев. Каждую субботу или воскресенье у меня открытые концерты или в Колонном Зале или в концертном зале ЦДСА. Если пою оперетту, то дирижер Л.Пятигорский, если советскую песню, то – В.Кнушевицкий.

    После всех моих лечений снова гастроли, отдохнул недели две, не больше. Поехали в Прибалтику, оттуда в Пензу, затем в Симферополь. В этот город я любил приезжать. Да и не только я, многие гастролеры. Там был очень хороший директор. Прекрасный организатор и милый человек.

    Гастрольбюро часто приглашает меня в поездки, но ехать я не могу, так как все время занят в опере или оперетте. На три-четыре концерта выехать иногда получается. Так я поехал в Сталинград. Приехали – а вместо города одни развалины, страшно смотреть. Но народ трудится, идут восстановительные работы. Шел 1948 год, в театре только-только начали играть. Один концерт дали и в воинской части – это километров 30 на другой стороне Волги. Страшно много мошкары, все ходят в сетках, окна везде закрыты, а дышать нечем – жарко. Наши концерты прошли в этом городе с большим успехом.

    Композитор Евгений Жарковский однажды принес мне чудесную арию из оперетты «Морской узел». Этот чудный вальс «Воспоминание» я пою до сих пор. Первый раз я спел его в Харькове. Успех был огромный. Вот уже 35 лет, как я его пою и всегда с огромным успехом.



    1949 год. Севастополь. Выступление дуэта на крейсере Ворошилов

    С оркестром под управлением Виктора Кнушевицкого мы едем в большую гастрольную поездку: Харьков, Сталино, Днепропетровск. Солисты: Абрамов, Клещева, Красовицкая и я. Посетили мы тракторный завод, где была очень теплая встреча с рабочими. В Днепропетровск ехал с дрожью в сердце. Мой родной город! Это мое детство, юность. Здесь застала меня гражданская война, прошла служба в Красной армии. Играли мы в бывшем Коммерческом собрании. Но это настоящий театр. Здесь я еще работал мебельщиком в 20-х годах, на этой сцене в те далекие годы сделал первые шаги в искусстве. Гастроли закончились успешно, в прессе были хорошие отзывы.



    Георгий Абрамов, Владимир Бунчиков и Вера Красовицкая

    По приезде в Москву меня вызвал главный редактор Баласанян. Прихожу к нему в кабинет. Там уже сидят дирижеры Брон, Самосуд и наш консультант Сахаров. Радио решило ставить оперу «Тоска».

    Мы вас просим спеть партию Скарпио, - сказал Брон.

    Какой я Скарпио? Его должен петь драматический баритон!

    Мы это знаем. Но у нас нет такого голоса, и мы решили остановиться на Вас. Если найдем другого, то Вас тогда освободим.

    На этом и решили. Оперу я спел три раза, было очень трудно, но я справился. Меня сменил Захаров. Очень жаль, что эту оперу не записали, у меня бы осталась память. Правда, я пел несколько арий из этой оперы с концертной эстрады на сольных концертах, и эти записи отдельных моих выступлений существуют.

    На следующий день мы выехали в город Кемерово, оттуда и начнутся наши гастроли. Выступали мы на заводах, в перерывах нас окружали рабочие и много спрашивали про нашу концертную деятельность. Выступали мы и у шахтеров, нам даже подарили шахтерскую лампочку. Едем дальше в Новосибирск. Утром пошли смотреть город, видели и театр, где нам назавтра выступать. Театр огромный, мы испугались, что нас будет не слышно, но нас успокоили, сказали, что в зале хорошая акустика. В этом театре у нас два концерта за вечер: в 8 часов и в 10. Пока что у нас, кроме Новосибирска, два выезда. Один – в Академгородок, другой в лагерь. Поехали на машинах, дорога ужасная, нас трясло и бросало из стороны в сторону. Приехали на концерт белые от пыли. Пошли к речке отмываться, нашей единственной женщине дали чайник с горячей водой. Концерты наши прошли с большим успехом. Гастролеры еще редко приезжали к ним. После дня отдыха концерт в оперном театре. Сцена такая огромная, что на ней может ехать большой автомобиль. Концерты прошли с аншлагом. Петь было трудно, я уже пел, правда, в оперных театрах и мне было не так страшно, а вот Нечаев дрожал.

    Ерохин был высоким, очень импозантным, всегда прекрасно одевался. Он знал английский и немецкий языки, и его нередко принимали за иностранца. Когда мы ездили в Сибирь и на Урал, я всегда брал с собой крупу, маленькую плоскую кастрюльку и плитку. На ней мы иногда готовили гречневую крупу, вермишель или варили картошку. Вечерами после концертов мы собирались в гостиничном номере и ужинали. Чай мы готовили кипятильником. В 60-е годы с едой вообще было неважно и часто нам приходилось обедать в ресторанах. Приходим обедать, а в меню почти ничего нет: суп из сайры да страшные макароны. Нечаев с Ерохиным договаривались, что Ерохин будет изображать иностранца, а Нечаев его переводчика. Сразу все находилось, и нас кормили по первому разряду. Так бывало довольно часто. Я сидел ни жив, ни мертв, просто умирал со смеха, но тоже играл свою роль – время от времени просил Нечаева «перевести» иностранцу какую-нибудь фразу.

    1951 г. После возвращения в Москву нам предложили ехать в Ленинград на три концерта. Один концерт в малом зале консерватории и два во Дворце культуры. По дороге мы заблудились, Нечаев потерял портфель с нотами, хорошо что дуэты были у меня. Наш пианист Ерохин играл по памяти все его песни. Все прошло нормально, напрасно Нечаев волновался. Он поехал дальше на гастроли, я же вернулся домой, так как у меня по плану был творческий вечер в ВТО. Первое отделение – арии из опер, дуэты из опер и оперетт. Второе отделение – советская песня. Собралось очень много народу. Концерт прошел успешно, хотя была очень строгая публика, в основном актеры, так что мне было волнительно.





    На радио опять новая забота. Оперетта Кальмана «Голландочка». Дирижер А.Ковалев. Я исполнял партию Паля. Арию из этой оперетты я записал на пластинку. Не знаю почему, но эту оперетту долго не давали, музыка очень интересная, роли тоже неплохие. Затем «Голубые озера» композитора Жилинского. Я занят, как говорится, по горло. Выезжать мне нельзя, так как я постоянно занят. Нечаев стал часто ездить без меня. Очень много концертов в Колонном Зале, ЦДСА, в зале им. П.И.Чайковского, Эрмитаже. Но больше всего концертов в Колонном Зале. Там всегда выступали лучшие силы Москвы. Для меня было большой честью выступать с такими выдающимися артистами, как Козловский, Лемешев, Пирогов, Обухова, Головин, Барсова, Тарасова, Москвин, Качалов, Хенкин, Лепешинская, Уланова и многие другие.



    Владимир Бунчиков с Аллой Константиновной Тарасовой

    С эстрадным оркестром у нас поездка по городам Украины: Харьков, Сталино, Днепропетровск. Харьков нас очень хорошо принял. Солировали Абрамов, Красовицкая, Клещева и я. Были мы на тракторном заводе. Очень теплая встреча состоялась с рабочими этого завода. Следующий город – Днепропетровск. Не могу передать, как я волновался перед приездом в город своего детства. В этом городе прошла и моя юность, и моя служба в армии, были сделаны мои первые шаги в искусстве. Играли мы в бывшем Коммерческом собрании. Это настоящий театр с двумя ярусами. Здесь я когда-то работал мебельщиком. Если бы мне тогда сказали, что я буду петь в этом здании – никогда бы не поверил.

    Утром к нам в гостиницу пришли местные власти и попросили дать шефский концерт в детской больнице. Хочу сразу сказать, что тогда ни я, ни мои товарищи никогда не отказывались петь в шефских концертах. А сколько их мы спели! Не только в больницах, а и в воинских частях, школах, колхозах. Не надо забывать, что тогда было трудное время, люди жили плохо, многие бедствовали. А может, и мы сами были другими? Не гонялись за лишними заработками. Раз просили дать шефский концерт – значит так надо.

    Ну так вот, пришли мы в больницу. Страшно смотреть на больных детей, они не ходят, но учатся, с ними занимаются учителя. Многие имеют родителей, но родители от них отказались. Зачем лишняя обуза! Те дети, которые немного передвигаются, – обучаются какому-нибудь ремеслу. Страшно на все это смотреть. Очень трудно было петь в такой аудитории. А что поделаешь – надо петь!

    После Днепропетровска мы поехали по другим городам. Если сейчас мне посмотреть на карту, то наверное не будет ни одного крупного города или района, где бы мы не выступали. Я любил ездить. Это всегда разные люди, разные города. Были и маленькие деревушки, где инструмента-то не всегда было. В клубах пели, где холодно, часто недосыпали, не говоря уж о еде. Но мы знали, что нас ждут, и поэтому, как ни трудно было, а ехали.


    Продолжение следует...

    Похожие статьи и материалы:

    Бунчиков Владимир Александрович (Эстрада)
    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 1. (Бунчиков Владимир Александрович)
    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 2. (Бунчиков Владимир Александрович)
    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 4. (Бунчиков Владимир Александрович)


    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!




    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

  • Все статьи

    имя или фамилия

    Логин:

    пароль

    Регистрация
    Напомнить пароль

    Лента комментариев

     «Чтобы помнили»
    в LiveJournal


    Обратная связь

    Поделиться:



    ::
    © Разработка: Алексей Караковский & журнал о культуре «Контрабанда»