"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.
 














  • Искусство | Эстрада | Бунчиков Владимир Александрович

    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 2.



    Я понравился, меня приняли! Боже, как я был рад. В театр приняли шесть человек: трех баритонов, одного тенора, бас и сопрано. Самое страшное, что в Москве нам не дают квартиры. Где буду жить – не представляю. Да и зарплата всего 110 рублей, а здесь я имел 200. Позже мне сказали, что я смогу приехать к новому сезону, так как после Ленинграда театр едет все равно на гастроли, потом у них отпуск. Я обрадовался, мне совсем не хотелось ехать в Москву, но другого такого случая не предвиделось. Моя партнерша советовала мне пойти через два дня на пробу в Малый оперный театр. Я так и сделал, записался и на другой день явился в театр. Там пробовалось всего несколько человек. Спел одну арию, и мне дали оркестровую, чтоб я спел Ригалетто. Сцену из второго акта я знал хорошо. Попросил пианиста мне показать темпы. Вот я и на сцене. За пультом дирижер Коган, он от меня далеко, такую большую оркестровую яму я вижу впервые, так что нужно хорошо знать партию. Пошла моя музыка. Я собрался с духом и начал. Надо сказать, что мой голос ни разу меня еще не подвел. Но вдруг случилось непредвиденное. Я пропел почти полсцены, у меня маленькая пауза и вдруг я слышу голос дирижера. Я подумал, что это относится ко мне, и остановился. «Чего вы остановились?» – крикнули из зала. Я, конечно, пошел петь дальше, но настроения не было, собраться в образ я уже не мог. В публике сидел известный дирижер Самосуд, он мне предложил спеть Грязного, но я отказался и ушел. Виноват, конечно, был дирижер, который не должен был разговаривать с музыкантами во время исполнения.

    Расстроенный я пришел к Владимиру Ивановичу, все ему рассказал. Он при мне позвонил Самосуду домой. Тот ему сказал: «мы слушали Вашего ученика, он нам понравился, у него хороший голос». Решили они так: поскольку меня приняли в Московский Музыкальный театр, то я пока поеду туда на один сезон, а потом они меня возьмут в Малый оперный. Я особенно не переживал, что они меня не приняли. Значит не судьба. Но с этими дирижерами нас свела-таки судьба. С Самосудом я часто выступал в Колонном зале, мы с ним записали в концертном исполнении оперу «Паяцы». В 1946 году я пел заключительную сцену из оперы Чайковского «Евгений Онегин» с Ленинградским симфоническим оркестром, а дирижировал Коган. Это было в Кисловодске.


    Глава 8. Московский музыкальный театр.

    С 1931 года В.А. Бунчиков – солист государственного музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко. В театре он работал (служил, как говорил сам певец) до 1942 года.

    Вот и Москва. Нас приехало пять человек (сопрано не поехало из-за квартиры). Мы с одним баритоном нашли небольшую квартиру на Пятницкой улице. Утром пришли в театр, представились зав. труппой С.Камерницкому. Написали заявления. После репетиции нас представили всей труппе. Затем Камерницкий представил нас заместителю директора театра Илье Мироновичу Шлуглейту. Он спросил нас, как мы устроились. Сказали ему, что сняли маленькую комнату, он нас успокоил, сказал, что приедет Владимир Иванович и он-то что-нибудь придумает. Я прихожу в театр каждый день, делать мне пока нечего, скучаю. Я уже стал подумывать, не удрать ли мне в Ленинград. Получил за полмесяца зарплату, 60 рублей за ничегонеделание. Все-таки я решил съездить на несколько дней. В дирекции сказал, что не снялся с военного учета, меня отпустили на три дня. Пошел на вокзал, сразу же взял билет и утром уже был в Ленинграде.

    Вот и Фонтанка 15. Поднимаюсь на шестой этаж, звоню четыре раза. Дверь открыл мой друг Саша. Он очень удивился, зачем я приехал. Я рассказал ему, что пока мне ничего в театре не дают, что с нами, новичками, никто не занимается, да вообще мне Москва совсем не нравится. Саша подумал и сказал: «Трудно дать тебе совет, ты фактически там не работал, а за полмесяца рано еще что-то говорить. Ты поезжай, а уж вернуться обратно сможешь всегда». С тем я и уехал.

    В Москве нам дали общежитие на пять человек. Со мной в комнате жил теперь уже известный всем артист Владимир Канделаки. С ним мы очень подружились, до сих пор не забываем друг друга. А ведь прошло, без малого, почти пятьдесят лет! Хороший был парень, вот только не любил убираться в комнате, когда была его очередь. Жить стало веселее, я ходил в московские театры, знакомился потихоньку с Москвой.

    В нашем здании, как я узнал, фактически находилось два театра: драматический театр, которым руководил К.С.Станиславский и оперный театр под управлением В.И.Немировича-Данченко. Играли по очереди – неделю один театр, неделю – другой, в остальные дни - по клубам, где были большие сцены. По понедельникам – играли в филиале МХАТа. Мне дали выучить маленькую роль в опере «Северный ветер» (автор оперы Л.К.Книппер). Успеха эта опера не имела и ее вскоре сняли.

    Подошел ко мне Камерницкий и сказал, что бы я взял клавир оперы «Карменсита и солдат» (по повести Мериме, музыка Ж.Бизе) и посмотрел партию Донкайро. Это уже партия! Я начал с большим рвением учить ее. Конечно, я догадывался, что мне нужно было показать, на что я способен. В этой партии очень трудный квинтет, но я его осилил. Хотя сама постановка мне не нравилась – мистика, хор почти все время на сцене, декорации не меняются.



    Бунчиков Владимир. Сцена из оперы Кармен. В.Бунчиков в роли Донкайро


    Репетиций этой оперы было очень много, сил мы отдали тоже много. Но зритель радости не получил. Не было привычного обаяния музыки «Кармен», многое в тексте и в исполнении не «вязалось». Жизнерадостность, яркость Бизе отходила в новой постановке на второй план. Правда, со своей партией я справился хорошо, меня даже поздравляли после спектакля. А наш главный дирижер Г.Столяров и режиссер Б.Мордвинов остались довольны моей работой и тем, что я справился с квинтетом, который был очень трудный в моей партии.

    После Донкайро мне предложили учить партию полицейского в опере «Джони» Кшенка. Постановщиком был А.В.Баратов. Параллельно я учил и партию Джони. Партия Джони очень интересная, ее пел блестящий актер Петр Саввич Саратовский.

    И так я играю полицейского. На сцене нас было трое, второй Володя Канделаки, а третьего я уже не помню. Сцена погони. Мне бегать трудно, так как я в толщинках. На сцене, на третьем плане – мост, темнота, ничего не видно, только световая реклама Нью-Иорка. Лестница крутая, я лезу вверх и наступаю ногой на подол шинели. Хорошо, что сзади меня подтолкнул другой полицейский. На мост выскочил как будто вовремя, вступил точно. Слава богу, все обошлось благополучно. Партию Джони я выучил и сдал ее дирижеру. Но мне тут не повезло – эту оперу тоже сняли.



    В.Бунчиков (роль квартального) в опере Катерина Измайлова

    У нас в театре, если ты свободен от спектакля, тебя занимают в массовках. Вот и меня заняли в оперетте Ж.Оффенбаха «Перикола», постановщик В.Лужский. Я выходил писцом Грантом. Периколу играла замечательная артистка Любовь Петровна Орлова. Когда она выступала – для всех нас это был праздник.

    Потом меня заняли в оперетте «Дочь Анго» на музыку Ш.Лекока. В этом спектакле я выходил во втором акте солдатом, который арестовывает заговорщиков во дворце, где находились Ланж и Лариводьер – герои оперетты. В финале все танцуют вальс, гости приглашают и солдат! У нас в театре на доске всегда висело объявление, кто с кем танцует в паре. Как-то раз я не посмотрел. В антракте ко мне подошла Орлова и сказала: «Володичка, мы с вами в паре». Я обомлел. Поставил свое ружье к стенке и - на сцену. Она порхала как бабочка, я же прыгал как козел, кроме того, всех толкал, как будто это было нужно по ходу действия. Стоп… Мертвая пауза. У меня голова идет кругом, да еще этот бешеный темп. Должен признаться, что вальс я не умею танцевать, а с такой партнершей моя бедная голова и подавно закружилась. Я боялся упасть и вцепился в пальцы Любовь Петровны. Она мне тихо говорит: «Пальцы мне не жмите, больно!». Наконец дали занавес, а у меня в глазах все двоится. Я, конечно, извинился перед ней, потом стал просить не назначать меня на вальс ни с кем.

    Наступил 1933 год. Театр готовил два спектакля: «Корневильские колокола», музыка Планкета и «Сорочинскую ярмарку» Мусоргского. В первом спектакле я играл глашатого. В конце спектакля выходил танцевать с горожанами. И вот, помню, был такой случай: Сидим мы все в мужской уборной и ждем звонка на наш выход. То ли мы не слышали звонка, то ли режиссер забыл его дать, (а играли мы еще в старом помещении), я вышел на балкон, стал прислушиваться, о чем говорят на сцене. И, о ужас! Я еле успел крикнуть «Наш выход!». Быстро надел парик на голову, шляпой прижал его, чтоб не слетел. Оставались считанные секунды. Сейчас должна пойти реплика «Не стыдно вам, господин Аббат». Но… пауза. На сцене Аббат и Жермен. Решил выручить друга и говорю его реплику: «Не стыдно вам, товарищ Аббат?», и тут же исправился «то есть господин Аббат…». Боже, что тут было на сцене. Хор умирает со смеху, бедный Аббат встал спиной к публике, дальше продолжать не может. Я стою, ни жив, ни мертв. На мое счастье я сказал негромко, зал не услышал. Я еле дождался конца спектакля, как дали занавес – бегом в уборную, разгримировался и из театра! Дней десять я боялся попасться на глаза Мордвинову или Столярову.

    Этот спектакль делал хорошие сборы, но была и новая постановка, новый сюжет. Стали готовить «Сорочинскую ярмарку», ее к тому времени уже перенесли на сцену. Сперва были выгородки, потом уже в костюме и гриме. Я пел в хоре и танцевал гопак. Премьера прошла хорошо, очень удачный был состав. Я пел в третьем составе, во втором пел Канделаки. В первом акте на сцене стоит настоящая карусель, действие происходит на ярмарке. По ходу действия на сцене появляется парубок с хлопцами, они садятся на лошадь, а рабочие под сценой начинают крутить эту карусель по-настоящему. Цыган же в это время находится на крыше карусели и оттуда начинает петь. Потом он спрыгивает с крыши и продолжает петь. Значит, до поднятия занавеса мне нужно залезть на эту крышу и лежать там, что бы публика меня не видела. Лежу я так, слушаю музыку. В этот момент появляются парубок и хлопцы, карусель закрутилась. Когда она остановилась, у меня в глазах все помутнело, голова кружится, я в ужасе. Как я буду петь? Сейчас перед моим выступлением опять начнет крутиться карусель. У меня выступил холодный пот. Пока я думал, слышу - парубок кричит Цыгану: «По рукам» и карусель снова пошла. Я потихоньку лезу на край карусели. Вступил я вовремя, но в этот момент я уже должен сидеть и ноги спустить. Хор смотрит, где я. Я лезу и пою. Прыгнул вниз и чуть не упал, спасибо один хорист подхватил меня. По окончании спектакля меня поздравляли, но если бы они знали, чего это мне стоило.

    После спектакля я рассказал все режиссеру Мордвинову. Он мне ответил, что я не так лег: надо ложится, чтобы голова находилась в центре. На втором спектакле я лег, как он сказал, но картина та же. Мне показалось, что так даже еще хуже. Я наотрез отказался лезть на карусель, мне пошли навстречу. Теперь я стал появляться сзади злополучной карусели.

    В нашем театре знали, что скоро приедет Владимир Иванович Немирович-Данченко. К показу начались репетиции новых спектаклей. Наконец наступил день, когда весь театр был готов. Наш зав. труппой объявил, что встретить его нужно хорошо. Сначала он пошел во МХАТ а потом уже к нам. Мы выстроились в две шеренги: по одну сторону театр Станиславского, по другую – Немировича-Данченко. Вот показалась вся свита. Мы замерли. Впереди шел главный режиссер Борис Аркадьевич Мордвинов, за ним дирижер Григорий Столяров, затем зав. литературной частью Павел Александрович Марков и другие. Владимир Иванович шел посредине, среднего роста, с бородкой, очень элегантный. С каждым здоровался за руку, спрашивал фамилию у новеньких. Так он подошел и ко мне. Мордвинов представил меня. Немирович-Данченко подал мне руку и сказал: «Знаю, знаю, о вас мне писали».

    На другой день, когда я пришел на репетицию, меня предупредили, что бы я был готов к прослушиванию. Владимир Иванович придет в 2 часа и будет нас, новых, слушать. Хорошо, что я живу в театре, быстро сбегал за нотами, прорепетировал с пианистом. Ровно в 2 часа пришел Немирович-Данченко. Я ему спел арию Мазепы и два романса Рахманинова «Я опять одинок» и «Не пой красавица при мне». Слушал меня внимательно, сделал только одно замечание: сказал, что не нужно петь форте в «Мазепе». Я это знал, но спел так от волнения. Мы показали ему «Сорочинскую ярмарку», пел первый состав. Владимир Иванович остался доволен постановкой и похвалил исполнителей.

    Театр, тем временем, стал готовиться к гастролям в Челябинске. В качестве артиста театра это моя первая гастроль. Дело в том, что нашему театру было негде играть. Станиславский готовит «Риголетто», а им нужна сцена, бегать же по клубам нет никакой возможности. В Челябинске пробудем месяц. Приехали на Урал, публика нас принимает хорошо. Свободных от спектаклей артистов дирекция посылает на шефские концерты. Раз я тоже поехал на шефский концерт в воинскую часть. Со мной поехали Кемарская, Саратовский и Канделаки. Ехали довольно долго. После сытного обеда мы стали готовится к выступлению. Наш концертмейстер вдруг спрашивает: «У кого ноты?». Все молчат. Оказалось, что в спешке забыли ноты, началась паника. У меня были свои сольные ноты, у кого-то были еще. А вот Кемарская и Саратовский играли отрывки из спектаклей. Наш пианист на память играть не мог, стали думать, как выйти из создавшегося положения. Конечно, вышли, но концерт скомкали, было очень обидно.

    После гастролей в Челябинске я с радостью узнал, что мы едем в Ленинград. Остановился в своей прежней квартире. Кроме «Сорочинской ярмарки» и «Джони» я нигде не был занят. Похвастаться пока было нечем, правда я надеялся на роли. Три недели пролетели быстро – снова Москва.


    Глава 9. Джаз-гол.

    На одной из репетиций ко мне подошел Владимир Канделаки и сказал, что хочет организовать Джаз-гол. Мне он тоже предложил участвовать в нем. Я согласился. Занимались мы по вечерам, после спектаклей. К нам влились студенты третьего курса ГИТИСа. В Джаз-гол вошли: Камерницкий, Художников, Ценин, Добролюбов, Эфрос, Дойников и я. Художественный руководитель – В.Канделаки. У нас кроме рояля и тарелок ничего не было. Все исполнялось голосом. Я, например, изображал саксофон, кто-то флейту, контрабас и другие музыкальные инструменты. За роялем – концертмейстер Гуральник.



    Джаз-гол. Одно из выступлений.

    Пока в программе только «Гов-Гов», «Пой мне» и «Кармен». Всю программу показали на торжественном вечере 1 Мая. Вечер был совместно с театром Станиславского. Правда, дружбы с этим театром у нас не было, и нас не пускали даже на репетиции. Всегда двери были закрыты, иногда тайком пробирались на балкон и там слушали.

    Так вот, праздник. Сверх ожиданий мы имели огромный успех. К нам подошел после вечера работник ЦДРИ Фролов. Он стал просить нас выступить и у них на вечере. Решили не отказывать ему. Интересно было узнать, как нас будут принимать «коллеги по цеху». Но и там, среди актеров, мы имели большой успех.

    Леонид Васильевич Баратов, наш бывший режиссер, был приглашен в Большой театр и теперь работал там. Но иногда, «по старой дружбе», он приходил к нам играть в спектакле «Перикола» Дона Педро. Вот приходит он однажды и предлагает нам выступить на юбилее А.В.Неждановой. Выступать в таком прославленном театре для всех нас была большая честь. Было, конечно, страшновато, но наша программа всем понравилась. Нас даже пригласили на банкет, что было совсем неожиданно.

    На одной из репетиций ко мне подошел студент ГИТИСа и сказал, что им нужен баритон для спектакля «Риголетто». Их же исполнитель, по его словам, был довольно слабеньким. Я давно мечтал спеть в этом спектакле, по-этому, не раздумывая долго пошел прямо к дирижеру Александру Борисовичу Хесину. Я ему спел небольшой отрывок из 2 акта. Мой голос ему понравился, и он меня оформил «по всем правилам». Там же я стал заниматься у прекрасного баритона Александра Михайловича Брагина. Все идет как будто нормально.



    Музыкальный театр В.И.Немировича-Данченко во время гастролей в г.Одессе, 1933 г.

    Узнаю, что наш театр едет на гастроли в Харьков, Днепропетровск и Одессу. Мои родные в Днепропетровске встретили меня с радостью. Я устроил их на оперу Чио-Чио-Сан (к этому времени я уже пел Шарплеса). Мои родные вообще впервые были в опере, и тем более им было приятно послушать родного племянника. В Одессе мы пели в замечательном оперном театре, чудесная акустика, публика нас принимала очень хорошо. Когда закончились наши гастроли, Канделки устроил нам еще одни гастроли в его родном городе Тбилиси. Хорошо помню эту поездку: в один из свободных дней мы совершили экскурсию на Мцхет и Мцыри. Нам показали красивую церквушку, мы перебирались на лодках через бурливую Куру, лезли по горам. Добрались до гостиницы страшно усталые, но довольные.

    Встали рано утром и побежали на аэродром. С билетами было плохо, да еще самолет маленький и у нас перегрузка. Пришлось двоим сидеть на полу. Неприятно было еще и то, что перед отлетом у нас всех спросили фамилию и домашний адрес – это на случай аварии. Долетели до Баку, здесь у нас пересадка. Но мы не улетели на этот раз, так как нас было шесть человек, а мест в другом самолете – пять. Пришлось мне с Канделаки «выколачивать» деньги за самолет и на них уже покупать билет на поезд. Проводник поезда очень удивился, когда увидел пассажиров без вещей. Поезд отходил в 12 ночи. Утром, после всех злоключений мы прибыли, наконец, в Тбилиси. Наша «экскурсия» в горы стоила нам два концерта. Вечером мы давали прощальный концерт. Народу было много. Проводили нас хорошо, приглашали еще. И так мы едем в Москву.

    Наступил 1934 год. К нам в труппу влился балет Викторины Кригер. Я очень рад – теперь мне не придется танцевать. Театр принял к постановке оперу Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова». Я получил две роли: квартального и работника с мельницы. Работа пошла полным ходом. Кроме того, в ГИТИСе идут репетиции «Риголетто». Эта опера пойдет под аккомпанемент двух роялей, но в костюмах и в гриме.



    Мария Петровна Зуева, 30 годы.

    В этом же году в моей жизни произошли большие перемены. Я женился на Марии Петровне Зуевой, с которой мы вместе уже почти 50 лет. Семья куда я попал, была очень хорошая, настоящие интеллигентные москвичи. Приняли меня как родного. У них я обрел настоящую семью. Родители жены Петр Иванович и Антонина Сергеевна раньше занимали всю квартиру. Кроме дочери они имели двух сыновей – Константина и Сергея. Костя жил с женой и дочерью в одной квартире с нами. Мы все жили очень дружно, я никогда не чувствовал себя среди них чужим, да и относился я к ним как к родителям, так как свою мать не видел с 1920 года, а отца еще раньше.

    Скоро премьера «Риголетто». Подходит ко мне как-то Александр Михайлович Брагин и говорит: «Голубчик, так нельзя петь, вы много голосу даете, а ведь вам еще петь два акта. Петь надо экономно. А так вам не хватит сил». Я хорошо это запомнил на всю жизнь…

    Наша молодежная группа поставила оперу «Чио-Чио-Сан». Раньше этот спектакль шел только в гастрольных поездках или по клубам и дворцам, где была большая сцена. Постановка этой оперы многим не нравилась, и мне в том числе. Правда, были красивые декорации. Когда по ходу действия на горизонте показывался корабль все зрители аплодировали. Во втором акте у Чио-Чио-Сан ребенок. В Москве у нас был постоянный артист на роль сына, а вот в поездках всегда приходилось искать мальчика и репетировать с ним, что бы он не испугался, когда раздвинется занавес. Помню такой случай. На роль Сузуки взяли сына одного актера. Мальчика звали Игорь. Идет сцена «приход Шарплеса». Шарплес поет: «Но что за волосенки белые, как звать тебя?». И вдруг тот отвечает: «Игорь». Что было, трудно передать. Шарплеса пел Канделаки, так он еле-еле допел до конца.



    В.Бунчиков в роли Шарплеса (Чио-Чио-Сан), 1934 г.

    В театре, как я уже писал, начались репетиции «Катерины Измайловой». Хочу немного остановиться на этой опере. Тем более, что над каждым персонажем с нами занимался сам Немирович-Данченко. Театр поставил своей целью не только бороться за постановку на своей сцене советской оперы, но и создать ее в своих стенах путем тесного контакта с композитором. Первый опыт такого сотрудничества привел к «Северному ветру» Книппера на либретто Киршона. Результатом второго опыта было появление на свет оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» ставшей спектаклем «Катерина Измайлова».

    Изменение названия «Леди Макбет» на «Катерину Измайлову» в спектакле театра было не случайно. Театр не собирался из Катерины делать героиню. Катерина – простая, русская хорошая, умная женщина, которая задыхается в доме нелюбимого мужа и тестя. Сергей – приказчик. Он мечтает стать хозяином этого большого и богатого дома. Вот и все действующие лица. В центре внимания – купеческая семья.

    Начались долгие и трудные репетиции. Роль Катерины исполняла прекрасно Лещинская, вообще было еще две исполнительницы этой роли. Помню Прейс и Тулубьеву. Но они все три были разные. И по голосу, и по темпераменту. Вот Катерина сидит и шьет. Подходит Немирович-Данченко и говорит: «Я вам не верю, разве так шьют!». Берет у Катерины кофту (кусок ткани), рвет ее и говорит: «А теперь шейте!». Через несколько минут: «Вот теперь верю!».

    Роль Сергея не простая. Ее играл артист С.Остроумов. Зиновий, вор, - С.Пенин. Очень хорош был В.Канделаки в роли Бориса. Я посещал все репетиции, которые проводил Владимир Иванович. Там многому можно было поучиться. Режиссером спектакля был Б.Мордвинов, дирижер Г.Столяров. Музыка этой оперы очень сложная, особенно трудно было главным героям - Катерине и Сергею. У меня партия низкая. Я прямо «надсаживал» свой голос.

    Наша сцена в участке всегда имела успех. Хороша сцена, когда арестанты на плоту, прекрасно поет хор. Однажды мы выступали во Дворце культуры. К нам на спектакль пришли американцы. Сцена в участке им почему-то особенно понравилась, и они попросили меня с ними сфотографироваться. Мы сделали мизансцену: я делаю жест «взять его», городовой берет за шиворот… Словом, «Катерина» прошла у нас первым номером.



    Бунчиков Владимир. Сцена в участке из спектакля Катерина Измайлова

    Однажды к себе в театр нас пригласил Мейерхольд. Мы выступали у него в театре, теперь в этом здании находится театр имени Ермоловой. Наш Джаз-Гол ему очень понравился, он смеялся от души. После выступления нас пригласили к столу. Там уже сидели Царев, Ильинский, Райх, Юрьев. Было очень весело, Мейерхольд был прекрасный рассказчик, очень заразительно смеялся. За столом всех развлекал Юрьев своими рассказами про Ленинград. Я часто вспоминаю эту встречу с замечательным режиссером Мейерхольдом, его рассказы об искусстве, об актерах.

    Когда у нас в театре не было спектаклей, мы с Джаз-голом выезжали на гастроли и уже целым концертом. В первом отделении пели соло, сцены из наших спектаклей и скетч, который великолепно играли Камерницкий и Ценин. Особенно много концертов давали в дни праздников. Мы были буквально нарасхват. Выступали на лучших площадках Москвы и Ленинграда. Часто вспоминаю Колонный зал.

    С какими актерами я встречался и работал в свое время! Качалов, Тарханов, Москвин, Тарасова, Барсова, Козловский, Лемешев, Обухова, Пирогов, Рейзен, из оперетты – Ярон, о нем я дальше буду писать, знаменитый дуэт Лебедева – Качалов, Хенкин и многие другие. Еще молодой, у них я учился мастерству, присматривался к каждому их жесту, прислушивался к каждому слову. К таким концертам я всегда тщательно готовился, заранее повторял тексты, утром и вечером всегда репетировал.

    А сейчас посмотришь, кого пускают на такую сцену! Раньше их близко бы не подпустили. А как они одеты! Вспоминаю, как мне позвонили домой из филармонии, что бы я выступил днем в Колонном зале. Но предупредили, чтоб я выступал в смокинге. В костюмах тогда не разрешали выступать. В чем же теперь мы видим артиста на сцене? Ну, женщины это понятно, но мужчины выходят в пестрых костюмах, пиджаки, как правило, не застегнуты, сорочка тоже сомнительного цвета. Я думаю, что старые актеры со мной согласятся, как на сцену должен выходить Артист! Я уж не говорю о репертуаре современных исполнителей, манере их пения, развязности перед зрителем.

    Наш театр принял к постановке оперу Верди «Травиата» с новым текстом Веры Инбер. Я давно метал спеть в этой опере. Но когда я просмотрел клавир, то пришел в ужас. Партию Жермона всю искромсали, знаменитую его арию нельзя было узнать, текст был ужасный. С этой партией я не мог выступать ни в одном оперном театре. Виолетта у нас - актриса. Она полюбила молодого маркиза. Когда их отношения приняли серьезное направление, общество восстает против Виолетты. Старый маркиз убедил ее в невозможности для сына жениться на актрисе. В отчаянии Виолетта уходит на содержание к банкиру. Общество обрушивается на Виолетту со всей силой своего гнева и презрения. Виолетта умирает. Вот такое содержание оперы.

    Состав был хороший. Виолетту пели Кемарская, Федосеева и Иванова, Альфреда – Поляков, Тимченко, Фалин, Жермона – Саратовский и Бунчиков. Но ввели новую роль – суфлера. Ему дали весь четвертый акт, поэтому после второго акта я был уже свободен. Первое время спектакль имел большой успех. Премьеру мне петь не дали, пел Саратовский. Но он спел партию Жермона только раз, потом отказался, так как ему было тяжело. Стали срочно меня вводить в роль. В один из выходных дней мне сказали, что меня хочет посмотреть Владимир Иванович. Я явился в театр к трем часам. Там уже сидели Мордвинов, Марков, Златогоров, Столяров и Кемарская. Наконец, вошел Немирович-Данченко. Поздоровался со всеми за руку. «Ну, давайте начнем!» - сказал он. До конца допеть мне не пришлось. Он меня остановил.

    «Вы мне не играйте, за вас костюм будет играть!». Я упал духом. «Какая у вас цель - вы знаете? Вот и давайте, чтоб я вам поверил. Понятно?» Долго он со мной занимался, и только на двадцатый раз в Ленинграде он меня похвалил.



    Бунчиков Владимир. Сцена из оперы Травиата. В.Бунчиков в роли Жермона.

    Немного остановлюсь на постановке «Травиаты». Занавес отсутствует. Перед увертюрой на сцене стоят актеры первого действия. Дирижер выходит из кулис на сцену и идет прямо к себе в оркестровую яму. Идет увертюра, все стоят, слушают. Затем в зале дают полный свет и действие начинается. 2-ой акт – приход Жермона. На третьем плане ложи и в них сидят дочери Жермона и его жена, они слушают все действие, которое происходит на сцене. Когда подходит моя музыка, я встаю и подхожу к Виолетте. Помню со мной был такой случай. Пою я свою арию, но вдруг в первом куплете я перепутал слова. В первом варианте надо петь «кто из вас», а во втором «кто из нас». Я спел «кто из нас» и запутался окончательно. Суфлера у нас не было, хоть и полагался. Я обливаюсь холодным потом, думаю, что со мной будет после. Я пел старый и новый текст, пока не дошел до второго куплета. В зрительном зале сидел Немирович-Данченко. Он мне, правда, ничего не сказал, но вот Столяров зашел ко мне в уборную, когда я сидел и плакал. Старый текст, меня ночью разбуди, я помню, но новый нет. Никак не ложился на музыку и все. Долго я просил Владимира Ивановича освободить меня от этой партии, пока он не согласился. Я просил Владимира Ивановича освободить меня и от партии квартального, он долго не соглашался. Я уже писал, что эта партия для низкого баритона.

    Однажды нам сообщили, что наш Джаз-гол хочет прослушать Немирович-Данченко. Он решил нас принять дома, жил он на улице Герцена. Дверь открыла его экономка. Вышла его супруга и пригласила нас пить чай. Но Владимир Иванович сказал, что сначала послушает нас, а уж потом чай. Мы ему показали три номера: английскую песню «Гов-гов», «Пой мне» и «Кармен». Слушал он нас внимательно, долго думал, а потом сказал: Нужно к вашей шапке «Джаз-гол» добавить слова «музыкальная шутка». Так мы и сделали. После этого в афишах стояло: «Музыкальная шутка Джаз-гол». Сели пить чай. На столе самовар, кекс и маленькие чашечки. Три глотка и весь чай. Выпили по две чашки, больше было неудобно. За столом он нам много рассказывал о встречах с Шаляпиным. Рассказал и о том, что Сталин просил Шаляпина вернуться в Советский Союз. Несколько раз Владимир Иванович встречался за границей с С.В.Рахманиновым. В тот вечер сидели мы долго, не хотелось уходить, но надо было собираться в театр, да и Владимир Иванович устал.

    Вскоре наш театр начал работать в саду ЦДКА, так как сцена нашего театра была занята театром Станиславского. Летом наша труппа разделилась. Часть артистов уехала в отпуск, а мы с Джаз-голом поехали в шефскую поездку в Севастополь. Я был рад, смогу навестить своих родственников в Симферополе.

    Поездка была интересная. Мы, кроме своего номера, везли в Крым отрывки из опер «Травиата», «Дочь Анго», «Чио-Чио-Сан». Выступали с шефскими концертами на теплоходе «Грузия». Капитан теплохода уговорил нас ехать до Батуми и дать там один концерт. Мы согласились, все равно нам надо ехать в Тбилиси.

    В городе страшная жара, мы дали два концерта, один в Боржоми и один в Бакуриане. Решили сходить в серные бани, взяли банщика, парились, потом пошли на базар пить чай. Чай оказался очень вкусным, пили мы из маленьких чашечек, чай подавал сам хозяин перс. У него на базаре маленькая лавочка. Пот лил с нас градом, но мы выпили четыре чашки, на большее не хватило духа.

    Утром сели в поезд из четырех вагонов и поехали в Боржоми. Едем и смотрим в окно – красотища! В горах лежит снег, прямо зима! Обратно ехали по Военно-грузинской дороге, а в Оржденикидзе мы подсели к нашим артистам в поезд. Не хотелось уезжать от такой красоты, но в Москве нас ждала новая работа.

    Театр приступил к постановке оперы Дзержинского «Тихий Дон». Впервые постановку этой оперы осуществил Малый оперный театр Ленинграда. Когда мы были с театром на гастролях, И.И.Дзержинский сам нам играл свое произведение. Опера нам понравилась – хорошие музыка и текст. Режиссеры – Мордвинов и Златогоров. Аксинью пела Големба, Наталью – Кузнецова, Григория Мелехова – Кутырин и Эфрос, Митьку – Канделаки. Я получил маленькую роль Есаула. Позже я тоже стал играть роль Митьки. Владимир Иванович с большим энтузиазмом взялся за постановку этой оперы. Когда показали сцену на полустанке, где казаки не хотят воевать: «На Дон, на Дон, не помогает приказ Есаула» идет занавес. В зале пауза. На одной из репетиций Владимир Иванович и говорит: «А если под занавес пойдут вагоны, как вы думаете, можно это сделать?» «Нужно попробовать» - сказал Мордвинов. Стали все переделывать. Показали Немировичу-Данченко, он остался доволен. И действительно, эффект превзошел наши ожидания: в зале аплодировали.

    Мне поручили разучивать партию Тореадора. В театре ежедневно идут репетиции, я стараюсь не пропускать ни одной, если репетирует Владимир Иванович. Все слушают очень внимательно, буквально ловят его слова, когда он показывает или рассказывает что-нибудь. Тишина при этом гробовая. Не дай бог разговор. Был такой случай. Идет репетиция в фойе театра. Тишина. И вдруг один из хора нечаянно зевнул. И надо же был увидеть Владимиру Ивановичу. Боже, что было. Владимир Иванович покраснел и крикнул: «Вам что, скучно здесь?». Бросив репетицию, он хлопнул дверью и ушел. Репетиция прекратилась. Поднялся страшный шум. Вечером к нему домой пошла целая делегация во главе с Кемарской и Саратовским. На другой день репетиции возобновились, как будто ничего не было. Жалко было этого парня, ему пришлось уйти из театра из-за этого досадного случая.

    После отпуска наш театр поехал на гастроли в Мурманск. Я в Мурманске не был, и мне было интересно его посмотреть. Город оказался маленький, одна центральная улица, маленькая гостиница под названием «Арктика». На катере ездили в Полярный. Этот город мне понравился – уютный, чистенький. Принимали нас везде хорошо, особенно наш Джаз-гол. Я кроме этого номера пел в первом отделении заключительную сцену из оперы Евгений Онегин. Наконец гастроли закончились. Новый год решили справлять в Ленинграде.


    Глава 10. Так начиналась война…

    По приезде в Москву, театр стал готовить оперу Тихона Хренникова «В бурю». Музыка оперы очень хорошая, мелодичная, прекрасно запоминается. Вообще Т.Н.Хренников хорошо знал вокал, а это имело большое значение. В свое время музыка вызывала горячие споры. Критики указывали на слабость речитатива, даже на мелодическое однообразие. Другая часть критиков оспаривала эти упреки. Для Немировича-Данченко важнее всего была широта музыки Хренникова, искренность, задушевность мелодий. Стихия народной песни, наиболее органичная для Хренникова, оказалась близка замыслу монументальной народной трагедии, к которой так стремился в этом спектакле режиссер. Любовная линия Леньки и Натальи, их жизненная драма – не главное содержание оперы. Но их драма сливалась с самой важной сущностью спектакля, которая заключалась в искании народом социальной правды через правду личного жизненного самоопределения. Через кровь, обман и разруху приходил подлинный герой спектакля – крестьянский народ к правде Ленина и за это готов был отдать свою жизнь.

    Эта опера имела очень большой успех. Режиссер наполнил народную трагедию тожеством революционной идеи и довел спектакль до такой степени идейной насыщенности, что впервые на оперной сцене стал возможен живой образ вождя революции Ленина.

    И состав оперы был хороший. Прекрасно пела Прейс – Наталью, темпераментно, особенно хорошо ей удавались лирические сцены. Хорош был Канделаки в партии властителя села Петра Сторожева. В финале спектакля, когда Сторожева убивают, зал буквально разражается овациями.

    Однажды к нам в театр на этот спектакль приехал И.В.Сталин. Пел, конечно, первый состав. Сталин остался доволен этой оперой и ее постановкой, нам потом об этом сообщил главный режиссер театра Мордвинов.



    Бунчиков Владимир в роли Риголетто

    Попутно мы стали готовить классическую оперетту «Прекрасная Елена» и оперу «Риголетто». Режиссер оперы – Саратовский. Слава богу, что текст не меняли. Только что купюр открыли в финале. На мой взгляд он никому не нужен был. Джильда поет в мешке целую сцену.

    Премьеру этой оперы мы решили играть в Ленинграде. Она прошла с большим успехом. Я пел партию Риголетто. У меня к тому времени уже был дублер Аникиенко. Отдыхая в Железноводске, получаю на пятый день телеграмму: «Срочно вылетайте петь заключительную сцену из Онегина с ленинградским оркестром». Отказывать мне не хотелось, так как они мне сделали путевку.

    После обеда поехал репетировать. Татьяну пела Кнарик Григорян. Пели под рояль, пианист был хороший и наша «на скорую руку» репетиция прошла более-менее нормально. Наступил вечер. Каково же было мое удивление, когда я увидел дирижера. Это был Коган, который провалил меня в Ленинградском Малом оперном театре. Я не подал вида, что его знаю, и нас познакомили. Он меня не узнал или сделал вид, что не узнал. Я очень волновался, потому что петь с таким оркестром – это большая честь, а я пел без оркестровой репетиции. Но все прошло благополучно. В этом оркестре играло много моих друзей по Ленинграду. Рад был с ними встретиться. Накладок в моем выступлении не было, меня поблагодарили, и я счастливый уехал опять долечиваться в санаторий.



    Бунчиков Владимир. Сцена из оперы И. Дзержинского Тихий Дон В.Бунчиков в роли Митьки Коршунова

    В Москве я узнал, что наш театр встал на капитальный ремонт. Наша дирекция договорилась с Дворцом культуры автозавода им. Сталина (теперь он называется Дворец культуры им. Лихачева), что мы будем там играть, тем более, что сцена там хорошая, акустика тоже. Вечером на спектакле «Чио-Чио-Сан» узнали, что умерла жена Владимира Ивановича. После спектакля мы все поехали во МХАТ, где лежала покойная. Было много актеров, ее многие знали, это была милая женщина. Еще совсем недавно мы были у них в гостях, и пили чай из самовара. Кемарская пела из «Травиаты», я пел романс «Для берегов Отчизны дальней». На другой день были похороны. Владимир Иванович держался молодцом, но когда стали закапывать, он заплакал. Сразу же уехал в Барвиху. После отдыха он нам подарил сувениры. Мне подарил золотой брелок с камнем. Эта дорогая для меня реликвия цела до сих пор, я ее очень берегу как память о Немировиче-Данченко и его милой супруге.

    Театр стал готовится к постановке оперы «Семья» (была такая картина «Искатели счастья»). Мне дали учить партию Нахмана. В кино ее играл замечательный артист Зускин. Его и пригласили к нам работать, поскольку он хорошо знал быт деревни, где происходило действие. Музыка оперы - Ходжа Айнатова. Мы уже репетировали, когда вдруг открылась дверь и вошел Владимир Иванович. Мы были в гриме и в костюмах. «Почему у Нахмана плохой грим и костюм. Не может такой муж быть у такой красивой Блюме» – сказал он. Пришлось все изменить – мне сделали новый костюм, грим тоже переменили. С этим спектаклем мы поехали на гастроли на Украину, но, к сожалению, эта опера успеха не имела. Жаль, потому что музыка очень хорошая.

    Ремонт нашего театра закончился – его не узнать. Большая сцена, оркестровая яма. Но играем по-прежнему по очереди с театром Станиславского. Они готовят оперу «Бал-Маскарад», но нас даже не пускают на репетиции. После долгих просьб нас пустили на генеральную. Постановка главного режиссера Туманова великолепная, мы сидели, буквально замерев от восторга.

    Наступил 1941 год. Играем старые спектакли, ездим на гастроли. Должен сказать, что наш театр пользуется успехом, нас всегда хорошо принимают, не говоря уж о Джаз-голе. Летом снова поехали в Мурманск. Я живу на частной квартире на пятом этаже. Белые ночи светлее чем в Ленинграде. Однажды объявили учебную тревогу, все побежали в убежище. У них в городе насчет этого порядок и дисциплина. Как это помогло в дальнейшем!



    Бунчиков Владимир. Джаз-Гол

    Мы должны были поехать на несколько дней в Полярный, но начальник Дома Красной Армии не хочет нас принимать, так как у них неспокойно. Да и над Мурманском все время летают самолеты. Наконец уговорили начальника, наши поехали на один концерт. Джаз-гол остался в Мурманске – решили тоже дать один концерт. Пришли в театр – народу совсем мало. Это нас удивило. А военных и того меньше – их просто не пустили в город. Концерт провели без особого подъема. Что-то назревало, а мы еще ничего не знали. Идем домой, а на улице – ни души. В чем дело? В шесть утра нас разбудила встревоженная хозяйка и сказала, что началась война. Включили радио, послушали речь Молотова. Побежали в театр, там полно народа, объявлена мобилизация. Ждем из Полярного наших, они что-то не едут. Прошли сутки, а наших товарищей нет. Мы волнуемся.

    Я видел, как наши сбили немецкий самолет, летчик прыгнул с парашютом. Наконец наши приехали. Оказывается за ними охотился немецкий самолет, сбросил две бомбы, но не попал – наш капитан был опытный. На пароходе, кроме наших артистов были еще жены и дети моряков. Нам приказано было быстро и без шума собраться и всем на вокзал. В случае появления немецкого самолета быстро разойтись. Вокзал был рядом, ждем нашего поезда, почему-то было очень холодно. К вечеру подали состав, мы тихо погрузились и ночью тронулись. В пути подолгу стояли, видели разрушения, пожары. Стало жутко, конечно никто не спал. На одной из маленьких станций к нам погрузили двух раненых, третий лежал закрытый простыней на носилках. С ним была девушка. Она нам рассказала, что на носилках лежит убитый летчик, раненый лежит врач, он летел на задание, и его сбили наши зенитчики, приняв за немца. В Петрозаводске их сняли с поезда. В Ленинград прибыли рано утром.

    В город нас не пустили. Я смог только позвонить знакомым, их эвакуируют на Урал. Все небо Ленинграда в аэростатах, кругом одни военные. В Москву ехали третьим классом, на третей полке. Когда приехали в Москву, то я узнал, что наш театр объединился и теперь стал называться Музыкальный театр им. Станиславского и Немировича-Данченко. Главным режиссером назначили Туманова. Через несколько дней театр организовал концертную бригаду на фронт. Я так же входил в эту бригаду. Нам дали чтицу из театра им. Ленинского Комсомола и баяниста. Из театра нас было трое. Направили нас на Малоярославское направление. Выступать приходилось в нетопленых избах-читальнях, при керосиновой лампе. Кругом темнота, ничего не видно. Когда же выезжали в действующую армию, то было как-то веселее. Помню, стою я на грузовике, пою, а сам смотрю на небо. Вдруг слышу звук немецкого самолета. Смотрю, не летит ли бомба, а сам продолжаю петь. Пел я русскую народную песню «Метелица», наш баянист, как увидел самолет, с перепугу взял на тон выше. Страшновато было ночью, когда нам одним приходилось возвращаться после концерта на базу. Идти приходилось лесом, курить нельзя, говорить тоже, только шепотом. Слышим, как летят немецкие самолеты на Москву, и сердце обливается кровью.

    Когда началось отступление наших войск, нас отозвали в Москву. Недели три мы были в Москве. Выступали в госпиталях, на призывных пунктах. В свободное от выступления время дежурили на крыше театра. Так же приходилось дежурить и на крыше дома на Метростроевской, где я жил. Спать почти не ложились. Только ляжешь – голос Левитана: «воздушная тревога». Один раз недалеко от дома попала фугаска, меня отбросило на противоположную дверь, много раз приходилось тушить зажигалки.

    Понемногу московские театры стали эвакуироваться. Наш театр должен был уехать в Пермь, но почему-то остался. Большой уехал в Куйбышев, а мы сидели в театре буквально на чемоданах. В ночь на 16 октября я остался ночевать в театре. Жена с дочкой и теща были отправлены домой. Ночью меня разбудил Ценин и сказал: «Володя, вам нужно уезжать, в Москве оставаться нельзя». Узнал, что мы поедем в Среднюю Азию, но в какой город, точно не сказали. Нас должен был сопровождать бывший администратор Айседоры Дункан Илья Ильич Шнейдер. Я его плохо знал, хотя и видел много раз в театре. Нас набралось человек двадцать пять. Достали машину и поехали на Павелецкий вокзал, просидели там сутки, до следующего вечера. Не было вагонов. На вокзал пришел отец моей жены Петр Иванович, передал нам сухари, которые мы забыли, попрощался с нами. Спустя шесть месяцев он умер.

    Поздно ночью подали состав, темнота кромешная, нашли с трудом наш вагон и только мы уселись, как объявили воздушную тревогу. Приказали всем выйти из вагонов. Поднялась страшная стрельба, только я вышел из вагона, как наш поезд тронулся. Мы скорее опять в вагон. Когда утихло, то мы поехали. Был какой-то кошмар!

    По дороге я узнавал, кто с нами едет, многих я не знал. До Куйбышева ехали около трех суток. Дирекция нашего театра и Комитет по делам искусств разместили нас в школе, где жили многие артисты большого театра. Мы просили нашу дирекцию ехать обратно в Москву, но нам заявили, что мы должны ехать в Ашхабад. Через несколько дней нам дали вагон, мы погрузились, в поезде оказалось много наших, которые уехали раньше. Набралось много народу, были и те, которые к нашему театру никакого отношения не имели. Одно было хорошо – что с нами едет наш директор Илья Миронович Шульгейт.

    На дорогу нам дали немного продуктов. Дорога была чрезвычайно трудная, долго стояли на станциях, пропускали войска. На вокзалах жуткая картина: много голодных, женщины и дети плачут, все бегут, словом страшно даже вспомнить.

    Приехали в Ташкент. Что там делалось – невозможно описать. На площади тысячи людей, сидят кто на чем. Все это эвакуированные и куда их денут трудно представить. Из Ташкента выехали на другой день. Настроение у всех подавленное, у Ильи Мироновича сделался сердечный приступ, его сняли с поезда. Как поедем без директора – не представляли. Приехали в Ашхабад, нас никто, конечно, не встретил. Администратор пошел в город к местным властям. Надо как-то устраиваться. Вскоре они вернулись. Нас разместили человек десять в кукольном театре.

    Когда все устроилось я пошел посмотреть на город. В магазинах есть даже белые булки, мыло простое и душистое, вино, папиросы. Но это длилось недолго. Постепенно все исчезло, появились карточки, стало жить трудно. Из писем узнали, что театр не думает приезжать, отношение к нам изменилось в худшую сторону. В один из дней устроили собрание, стали решать, что нам делать дальше. Мы решили сформировать бригаду и работать до тех пор, пока к нам вновь не вернется из больницы Илья Миронович. Силы у нас были неплохие, начали заниматься. Приготовили несколько сцен из спектаклей «Евгений Онегин», «Кармен», скетч, а главное мои мысли были организовать Джаз-гол. Из старых участников было только четыре человека, набрали из своих артистов, стали репетировать и кое-что получилось. У нас был очень энергичный администратор Илья Ильич, о котором я уже писал. Он все и организовал. Достал вагон и мы стали ездить по дорогам Средней Азии. В первую очередь стали вступать в госпиталях, в воинских подразделениях. Привозили продукты своим семьям, делились друг с другом, чем могли. Стали писать письма в Москву, что бы нас вернули, но нам отказывали, кто-то не хотел нашего возвращения. Вернулся из больницы Илья Миронович, стало намного легче.

    Зимой 1942 года я получил приглашение работать на всесоюзном радио, кто-то за меня похлопотал. Решил поговорить по этому поводу с директором. Он меня выслушал и сказал, что советовать трудно, но отказываться от такого предложения нельзя.

    Концерты наши продолжались, на одной станции мы попросили нашего администратора устроить нам баню. Он договорился с заводом, что нам подадут горячую воду. Сидим в предбаннике, ждем, воды нет. Наконец вода пошла, началось мытье, и о ужас – многие оказались в мазуте. Все прекратилось, стали отмывать мазут. Баня не удалась. Дальше наш путь в Сталинабад. Там дали три концерта, я купил немного картофеля и риса, в Ашхабаде этого нет. В городе Термесе наш администратор сказал, что здесь сойдет и задержится на один день. Наш вагон стоит в тупике, сидим и ждем. Наконец он является, очень веселый, открывает портфель и показывает нам пропуск в Москву. Мы все притихли, ждем, что он будет говорить. Без него нам здесь делать нечего. Но он нас успокоил, сказал, что возьмет наши паспорта, а на следующий день чтоб мы его встречали на вокзале. Я раздал продукты, которые получил для нашей бригады и мы легли спать. Думы нас всех одолевали, сон не шел. Утром пошли в клуб посмотреть, где мы будем выступать. Настроение у всех плохое, что там Илья Ильич, какие новости он нам привезет? Концерт прошел, стали ждать ночи. Вокзал маленький, темно, а на той стороне светло, много огней. Это Афганистан. Но вот подошел поезд. Вышел Илья Ильич, ничего нам не сказал. Зашли в свой вагон, горит одна свеча, сидим в полном молчании. Наконец он открывает свой портфель, достает наши паспорта и пропуска в Москву. Мы все ожили, такая радость! Но пропуска только нам, а ведь у всех семьи, что же нам делать?

    Решили ехать одни, договорились, что через несколько дней поедем. Я все продукты и деньги, которые были, отдал жене. По дороге мы еще дали несколько концертов. В Ташкенте мы стояли два дня, дали там один концерт. Ехали мы дней шесть. Вот и долгожданная Москва. Здесь никто не знал, что мы приедем. Дома мне очень обрадовались, все будет веселее. В театр нас в большинстве не приняли. Взяли только Голембу, Дойникова и Полякова. Туманов мне сказал, что сейчас для меня нет репертуара, а приедет Владимир Иванович и что-нибудь придумает для меня. Одним словом, все разбрелись, кто куда. Надо срочно устраиваться, так как карточки у меня нет. Я пошел на радио к Гринбергу, главному редактору.

    - Надумали!? Я иду на уступки, подпишите договор на десять передач - сказал он мне. Я же попросил лист бумаги и написал заявление.

    - Я к вам на постоянную службу.

    Он молча подал мне руку.

    Итак, я на радио.





    Послесловие

    Оглядываясь назад и осмысливая давний свой уход из театра на радио, я, по прошествии сорока лет, вынужден оценить это как значительную веху в моей жизни.

    Театр, который я любил всем сердцем с юных лет, мне предстояло покинуть не на время, а насовсем. Сделать это было нелегко. Дело в том, что моя любовь к театру была взаимной. Зритель принимал меня хорошо, печать отзывалась похвально. Был тесный круг друзей и товарищей по призванию, с которыми приятно было делить трудности и успехи, а также, что греха таить, и неудачи. И все же выбор был сделан – я ушел из театра на радио.

    Что бы в полной мере понять мои раздумья и колебания, которые предшествовали моему уходу из театра, следует знать, какова была атмосфера, в которой я жил и творил.

    Я испытывал творческую неудовлетворенность, досаду, что не было для меня новых партий, а сидеть в театре и получать только зарплату, мне было как-то неудобно. Я выполнял все, что мне поручали, но те партии, которые мне нравились, оставались только мечтой.

    Кроме того, мне было обидно, что Туманов не хочет меня брать снова в труппу. Он мне говорил, что для меня нет репертуара, а только обещал, что когда приедет Владимир Иванович Немирович-Данченко, тогда они обсудят, что мне петь. Я понял, что меня он принимать не хочет. Очевидно, была другая причина.

    Радиокомитет давно меня уже приглашал в штат, так как я часто у них выступал. Там было больше возможностей и большой репертуар, на радио часто ставили оперы, оперетты, я смогу петь камерные произведения, а так же песни. Я понимал, что творческий багаж должен качественно улучшаться и пополняться, иначе не только расти не будешь, но и выдохнешься. А я хотел достичь многого и верил, что мне это дано.





    Конец первой части.

    Продолжение следует...

    Похожие статьи и материалы:

    Бунчиков Владимир Александрович (Эстрада)
    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 1. (Бунчиков Владимир Александрович)
    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 3. (Бунчиков Владимир Александрович)
    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 4. (Бунчиков Владимир Александрович)



    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!





  • Все статьи

    имя или фамилия

    год-месяц-число

    логин

    пароль

    Регистрация
    Напомнить пароль

    Лента комментариев

     «Чтобы помнили»
    в LiveJournal


    Обратная связь

    Поделиться:



    ::
    © Разработка: Алексей Караковский & журнал о культуре «Контрабанда»