"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.
 














  • Искусство | Эстрада | Бунчиков Владимир Александрович

    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 1.



    Заслуженный артист РСФСР (1944)


    Владимир Бунчиков родился в городе Екатеринославе на Украине в 1902 году. Он окончил Музыкальный техникум в Днепропетровске в 1929 году, и продолжил учёбу в Ленинграде. С 1929 года Бунчиков - солист Рабочей оперы в Днепропетровске, а в 1931 году он перешел на работу в Московский музыкальный театр имени Немировича-Данченко. С 1934 года записывался в его репертуаре песни советских композиторов: «Летят перелетные птицы» и «Грустные ивы» М. Блантера, «Песня о фонарике» Дм. Шостаковича, «Лирический вальс» Е. Жарковского, «Белокрылые чайки» Д. Прицкера, «Услышь меня, хорошая» В. Соловьева-Седого.

    В 1942 - 1967 годах - солист Всесоюзного радио. Многие песни В. Бунчиков исполнял в дуэте с Владимиром Нечаевым. Счастливое сочетание двух голосов - лирического баритона Бунчикова и тенора Нечаева — обогатило их вокальную палитру и усиливало эмоциональное воздействие на слушателя. В исполнении дуэта, проработавшего на эстраде четверть века, стали популярными песни «Вечер на рейде» В. Соловьева-Седого, «Мы люди большого полета» Б. Мокроусова, «Дождик» и «Ты да я, да мы с тобой» Н. Богословского.


    «Когда душа поет…» (Воспоминания певца)

    Часть первая

    Глава 1. Мое детство.

    … родился я в городе Екатеринославе, в городе не Днепре, который теперь называется Днепропетровском. У отца с матерью нас было пятеро: четыре брата и сестра. Отец был портным. Старшие два брата служили уже приказчиками в галантерейном магазине, я и младший брат ходили в городскую школу. Наш отец был очень строгим, мы его все страшно боялись. Он во всем любил порядок. Перед уходом в школу он тщательно проверял наши тетради, смотрел - опрятны ли мы. Когда отец был дома, мы тихо сидели за уроками или читали. Но стоило ему уйти, как мы тут же бежали во двор.

    Мать была тихая работящая женщина, мы, дети, ее очень любили. За домашней работой она всегда пела украинские песни, а мы с удовольствием ее слушали. В Крыму жили мамины родственники: брат, сестра и моя бабушка. Когда мы переехали в Крым, я не помню, так как был совсем маленький. Но хорошо помню, как в Симферополе, куда мы приехали, выпал снег. Все ребята стали кататься на коньках. Мне тоже очень хотелось, но коньков не было. Я упросил своего дружка дать мне покататься хотя бы на одном, на двух я все равно не умел. Он согласился. Я снял один галош, привязал конек сыромятным ремешком, и поехал. Когда вернулся, мой галош пропал. Что делать? Идти домой нельзя – отец обязательно выпорет. Побежал я к бабушке, все ей рассказал. Она пошла к сапожнику, смотрю, несет мне галош. Я так обрадовался, что даже не обратил внимания на то, что галош левый. Кое-как я его надел на правую ногу и поплелся домой. На мое счастье отца не было дома. Я поставил галоши в сторону, что бы он не заметил.

    Наступила весна, снег, на мое счастье, больше не выпадал. От нечего делать я болтаюсь во дворе, но больше всего люблю ходить на реку Салгир. Шел 1912 год. Однажды прихожу домой и вижу, что мать накрывает стол свежей скатертью, а это у нас бывало только по праздникам. Я спросил у нее, для кого это все. Мать сказала мне, что старший брат собирается ехать в Америку и что сейчас придут гости, товарищи по работе. Прощание было недолгим. Со мной брат попрощался последним, больше я его никогда не видел. Прошло три месяца. Отец, средний брат и сестра тоже стали собираться в Америку. Мать совсем упала духом, она оставалась одна без средств с двумя детьми. Мы, конечно, ничего не понимали. Вскоре мама решила вернуться с нами в Екатеринослав. Вещи были проданы, оставили самое необходимое.

    Помню унылый симферопольский вокзал. Темно и холодно. Поезд уходит поздно ночью. Мы с мамой бегаем по перрону и ищем свой вагон. С трудом нашли его, горит одна свеча. Мы сели на лавку и прижались к матери. Вскоре я уснул. Меня разбудили, когда мы подъезжали к городу. Вокзал большой, дома высокие. На вокзале нас никто не встречал, мы сели в трамвай и поехали к родственникам. Ехали долго. Вот, наконец, приехали. Но радости я не увидел на их лицах. Правда нас напоили чаем, и мать сразу же пошла искать квартиру. Часа через три она пришла и сказала, что нашла комнату у дальних родственников. Они жили в центре. Квартира была из двух комнат на втором этаже. В одной комнате нас жило 7 человек: пятеро взрослых и двое детей. В другой жил сын родственников с женой. Маме нашли железную кровать, а мы с братом спали на полу.

    Наш родственник торговал в лавке посудой. Так как деньги у нас таяли быстро, он предложил маме помогать ему и торговать галантереей. Мама согласилась, что было делать? Надо было кормить детей. Я был предоставлен себе и целыми днями болтался на улице. Подружился с ребятами во дворе. Они меня быстро научили плавать, и мы все время проводили на Днепре. В четыре часа приходила мама и готовила что-нибудь поесть. Я часто ходил голодный. В Екатеринославле жил двоюродный брат мамы Семён Каломенский, который был состоятельным человеком и имел музыкальный магазин. Кроме того, он был артист, играл на маленьких гармошках. Мама пошла к нему просить, что бы он помог устроить меня в бесплатную школу. Он обещал помочь. Но сказал, что только после концерта, к которому он тщательно готовился. Он вручил маме пропуск на концерт, на трех человек.

    Воскресенье, базар не работал. Мама нас приодела и мы пошли. Концерт состоялся в летнем театре Потемкинского парка. У нас ложа, мы сели и я огляделся. Раньше я никогда не был в театре. Я даже не знал, что такое кино. Но вот три звонка, занавес поднялся, и на сцену вышла девушка. Это была дочь маминого брата. Она исполнила соло на рояле, играла она хорошо. Потом вышел мой дядя. Успех у него был большой. После концерта мы пошли за кулисы его поздравить. Он познакомил нас с дочерью. Мама напомнила ему обо мне. Дядя сдержал свое слово и устроил меня в школу.

    Письма из Америки шли долго, денег отец нам не посылал. Хорошо, что мама стала работать, а то как бы мы жили… Я, когда свободен – лечу на Днепр. Пришло лето, а с ним и школьные каникулы. Бедных детей отправляли на дачу на две недели. Содержал дачу какой-то богач. Я попал в первую группу. После двухнедельного отдыха снова вернулся домой. Мой дядя снимал в аренду летний сад и там показывал кино. Меня он заставлял во время сеанса наматывать пленку на бобину. Мне никак не удавалось посмотреть картину, хотя очень хотелось. Незаметно прошло лето, каникулы кончились, я пошел в школу в третий класс. Учеба идет неплохо, когда мне приходится тяжело, то дочь хозяина мне помогает. Мне очень жаль маму, конечно, тяжело ей сидеть на базаре по 12 часов с сутки, особенно зимой.

    Прошел год, как уехал отец, но мы получали от него только письма, больше ничего. Мне было непонятно, почему мы тоже не едем к отцу. Скоро Новый год. Чего только нет на базаре! Торговля идет бойко – значит, у мамы будет хороший заработок. Мой брат поступил на работу в театр рабочим сцены. Приходил он с работы всегда поздно. Я его очень просил взять меня в театр, но он почему-то не брал.


    Глава 2. Я в театре.

    Наступил 1914 год. От отца, наконец, получили немного денег. Он решил вернуться обратно в Россию, Америка ему не понравилась. Но покуда он собирался, объявили войну. Я хорошо помню то время. В городе неспокойно, на проспекте кучками стоят люди, о чем-то спорят, везде полно городовых. Школу закрыли, но я все же успел закончить четвертый класс. Теперь в нашей школе госпиталь. В городе объявлена мобилизация. По проспекту идут солдаты, а рядом с ними женщины и дети, все плачут – картина грустная. Чтоб я не болтался по улицам, мама отдала меня работать в табачный магазин. Зарплата у меня - 6 рублей в месяц плюс бесплатный обед. В мои обязанности входило убирать магазин, относить покупки, словом выполнять разные поручения хозяина. У хозяина двое детей: одному 8 лет, другому 15. Он был очень хороший, добрый, никогда на меня не кричал, жалел. Обедали всегда все вместе, за общим столом.

    Наступило лето 1914 года. Брат разрешил мне иногда приходить в театр, и это для меня всегда было праздником. Работал он в Летнем театре. К нам в город приехала Украинская музыкальная драма. Первый спектакль - «Цыганка Аза». Я сидел «на занавеси» и с замиранием сердца ждал начала спектакля. Я внимательно смотрел на свет: как только зажигалась лампочка, я знал, что мне надо приготовится, как только свет гас – я раздвигал занавес. Надо сказать, что наш город не имел постоянной труппы, был только симфонический оркестр. Летом, конечно, к нам приезжали на гастроли, а зимой очень редко. Постепенно я стал привыкать к театру, к сцене. Иногда помогал рабочим устанавливать кое-какие декорации. Мне это очень нравилось. Однажды утром вижу, что в саду стоит новый щит, а на нем большими буквами написано: «Гастроли знаменитой Клары Юнг». Первый спектакль «Лгунишка». Билетов нет, в театре аншлаг. Ее партнер Яков Лерман – баритон. Хорошо помню ее бенефис, идут отрывки из ее спектаклей, вся сцена утопает в цветах, масса подарков. Когда спектакль окончился, она попросила все цветы отнести раненым в госпиталь. Это для меня было совсем неожиданной просьбой. Я отнес и мне заплатили 50 копеек. Я был счастлив, так как для меня это были деньги!

    Но вот в театре снова передышка. Гастролеры что-то не едут. Однажды, проходя по проспекту, вижу новый щит: приезжает русская оперетта. В ее репертуаре: «Сильва», «Баядера», «Жрица огня». Первый спектакль «Сильва». Какой успех! Музыка меня просто очаровала. Я старался, по возможности, не пропускать ни одного спектакля, ходил даже на все репетиции. Мой хозяин, к счастью, тоже любил музыку и поэтому всегда меня отпускал с работы. У него был товарищ, который играл в любительских спектаклях. Когда в магазине никого не было, хозяин просил его петь украинские песни. Однажды я набрался храбрости и попросил разрешения спеть арию Раджами из оперетты «Баядера».

    - «Как, ты поешь?» - спросил меня хозяин – «Спой!». Я спел и хорошо взял верхнюю ноту. Какая это была нота, я, конечно, тогда не знал. Но мое пение им понравилось.

    Скоро в город приехала украинская труппа под управлением П.Прохоровича. Репертуар почти тот же, что и у Суходольского – это пьесы, в основном, украинских авторов, в которых много музыки и танцев. Я по-прежнему помогаю в театре, раздвигаю и задвигаю занавес. Работа простая, но она мне нравится. Очень устаю, вставать приходится рано, магазин открывается в 8 утра, потом бегу в театр, там до 12 ночи. Поздно прихожу домой, конечно, не высыпаюсь, но, как говорят, «искусство требует жертв».

    Несколько раз я даже был статистом. Однажды мой шеф попросил меня придти в театр раньше. Я пришел, поставил мебель, которая была нужна для утреннего спектакля (а это было воскресенье), подошел к рампе и посмотрел в пустой зрительный зал. У меня появилась вдруг желание запеть. Я вдохнул и запел «Тройку». Когда я закончил петь, услышал аплодисменты. Я растерялся – ведь в зале никого не было! Смотрю – ко мне кто-то идет. Так и есть - это был помощник режиссера (а я его не заметил). Попросил меня спеть еще что-нибудь. Я спел «Вернись в Сорренто».

    - Сколько тебе лет? - спросил он.

    - Скоро 16 - ответил я.

    - Тебе, конечно, еще рано заниматься пением, но у тебя в голосе золото, смотри, береги его, оно тебе в жизни пригодится. - Я хорошо запомнил его слова. Я уже говорил о том, что очень любил музыку, театр. Мысль о том, что я могу стать артистом, не покидала меня. Но как это сделать, я не представлял. Часто мне приходилось сидеть в суфлерской, про себя я старался запомнить не только музыку исполняемого произведения, но и текст. Многие арии из оперетт я, таким образом, выучил наизусть.

    В Екатеринославе кроме Летнего сада был еще Английский клуб. Была так же летняя эстрада, летний театр. Но почему-то гастроли проходили в общественном собрании. Мой брат перешел на работу в Клуб Коммерческого Собрания. Там была хорошая сцена, большая оркестровая яма, словом это был настоящий театр.

    Местные любители открыли сезон отрывками из опер. Первая сцена из оперы П.И.Чайковского «Евгений Онегин». Раздался третий звонок. Вдруг спохватились, что не пришел артист, который играет Гильо. Что делать? Попросили меня. Я, с радостью, согласился. Меня одели, загримировали и сказали: «Вот держи ящик с пистолетами, когда его попросят - отдашь». Но самое главное, мне не сказали, что будут стрелять из этих вот пистолетов. Дали занавес. Ленский пропел свою арию. Вот и наш выход. Я встал, где мне указали. Зарецкий взял у меня пистолеты. – «Теперь сходитесь» - пропел он. Я стал внимательно смотреть, как Онегин и Ленский поднимают пистолеты. Раздался выстрел. Я покачнулся, при этом чуть не уронил ящик и чуть не упал. Выстрел был сильный, стреляли пыжами. Это было мое первое «боевое крещение». На этой сцене спустя 11 лет в 1927 году, будучи студентом музыкального техникума, я пел заключительную сцену Онегина с оркестром под управлением дирижера В.Я.Иориша.

    1916 год. К нам в город проездом приезжает знаменитая Вера Холодная. С ней приезжают короли экрана Полонский, Рунич, Максимов и другие (картину с участие Веры Холодной я видел, фильм назывался «У камина»). Брат сказал, что артисты приедут в воскресенье. Рано утром я был уже в театре: я страшно боялся пропустить репетицию.

    У кассы висит табличка: на концерт все билеты проданы. Сцену я обставил самой лучшей мебелью. Интересно было посмотреть на такие знаменитости, какие они без грима, как они репетируют. После того, как я проверил все ли в порядке, я решил пойти на улицу и посмотреть, что там делается. Народу было - тьма. Особенно много студентов, им продавали входные билеты. Ко мне подошел один молодой человек.

    - Вы из театра? - спросил он.

    - Да.

    - У меня к вам большая просьба. Вручите, пожалуйста, этот букет Вере Васильевне Холодной.

    Я взял букет, нашел уборную, где гримировалась Вера Холодная, постучал.

    - Войдите - прозвучал приятный женский голос. Я вошел.

    - Меня просили вручить вам этот букет - сказал я.

    - Разверните. Ах, какой чудесный букет, какие дивные розы. Кто вам его вручил?

    - Не знаю - ответил я – какой-то молодой человек.

    Она попросила поставить цветы в воду. Я пошел в бутафорскую, нашел там вазу, налил воды и принес ей на стол.

    - Там нет записки? – спросила она.

    Я посмотрел внутрь букета. Там действительно лежала записка. Я подал ее. Она прочитала, а потом сказала:

    - Передайте ему большое спасибо.

    Сейчас я, конечно, не помню, что исполняла Вера Холодная, но хорошо помню, что успех ее был огромным. Раз десять я поднимал и опускал занавес, вся сцена буквально утопала в цветах. Студенты на руках несли ее к автомобилю. Такого успеха я не видел ни у одного актера.


    Глава 3. Революция.

    В городе снова стало неспокойно. Жить стало совсем трудно, с продуктами стало плохо. Все страшно подорожало, особенно обувь. Я старался ходить меньше, так как мои ботинки совсем прохудились. Пришлось смастерить себе сандалеты из дерева, а перепонки я сделал из ремня. Купить новые я не мог. Однажды утром, как всегда, я собрался на работу. Вышел на улицу, народу почти нет, хотя в это время магазины должны быть открытыми. Хозяина моего тоже нет. Где-то слышна стрельба. Смотрю, на улице появились люди с красными повязками. Ведут городовых. Потом только я узнал, что произошла революция. На другой день вижу – рабочие заводов идут с большими транспарантами: «Вся Власть Советам». А что это значило, я еще не знал. Пошел вместе с ними на Соборную площадь, где был большой митинг. Выступали рабочие с заводов и фабрик. Здесь впервые я услышал имя Ленина.

    В городе открылся Рабфак. Я решил туда поступить учиться, на вечернее отделение. Но учиться мне не пришлось, вернее, проучился я всего несколько месяцев. По городу поползли слухи, что наступают немцы. И действительно, через несколько дней они появились в городе. Много убитых. Местное население почти не выходило на улицу. Все боялись. В городе, кроме немцев, были еще и украинцы. Форма у них: синий жупан и шапка с башлыком. Стояли они в гостинице «Астория», на почте, а это совсем близко от нас. Вышел приказ: открыть все магазины, кино и театры. Приехала драма, играли они в летнем театре.

    Я по-прежнему работал в магазине, а вечером бегу в театр. Однажды возвращаясь с Брянского завода, куда посылал меня хозяин, увидел около взвода немецких солдат, которые тащили станковый пулемет. Я побежал скорее в магазин. Не успел закрыть за собой дверь, как слышу - за мной кто-то тоже вошел. Это был австрийский офицер, он и раньше заходил к нам в магазин, разговаривал с моим хозяином, который хорошо знал немецкий язык. Офицер вручил хозяину свой бумажник. В это время снова открылась дверь, и вошли трое гайдамаков. Они тут же отобрали у офицера оружие, но его самого не тронули. На Соборной площади, у Горного института, стоял офицерский полк. Гайдамаки стали наступать и немцы решили сдаться в плен, с условием, что их не тронут. Чем все это кончилось, я не видел.

    В городе стало немного тише, появились украинские деньги. Но после недолгой тишины – снова паника, бегут кто куда. Никто из народа не знал, какая власть в городе. Все сидели дома и не выходили. Меня мама не пускала на улицу, так как боялась, что меня убьют. Но все же я улучил момент и выскочил. Я увидел ужасную картину. Магазины разбиты, стекла, валяются провода, трамваи стоят, везде страшная грязь. В нашем магазине сорван замок, дверь открыта. Я побежал к хозяину домой. Мы с ним вместе достали и поставили новый замок. Только позже мы узнали, что в городе Махно. Около месяца Махно хозяйничал в Екатеринославе. Что он там наделал даже трудно себе представить!

    В один из выходных дней он устроил парад своим войскам. Пехоты у него не было – одна кавалерия и тачанки. Вскоре и ему пришлось бежать из города, так как наступал Петлюра. Опять страшная паника. Постоянное место стоянки у Петлюры было Гуляй-Поле. Начались погромы, было очень страшно. Не прошло месяца, как и он покинул город – у нас они долго не «задерживались». Теперь появились белые, которые тоже оставались недолго. Как-то ранним утром на них налетел Махно, и белые тоже бежали. Власть все время меняется. Прошло еще немного времени, и в город вошел Шкуро с войсками. Я был в тот момент в городе, в толпе людей. Шкуро гордо сидел на лошади в окружении ординарцев. За ними ехали казаки. Стояла обманчивая тишина. Улицы быстро опустели, все попрятались. Шкуро разрешил казакам грабить город, на это он дал месяц, но мирное население трогать не разрешил. Народ даже по ночам не спал, многие мужчины дежурили. С работы меня уволили – делать было нечего. Правда, я иногда заходил к своему бывшему хозяину, помогал ему, ходил на рынок.

    Иду я как-то по проспекту и вижу большой красочный плакат: Концерт Александра Вертинского. Я зашел в театр и спросил, нужна ли моя помощь. Администратор сказал, чтоб я пришел завтра обставить сцену для предстоящего концерта. На другой день я пришел рано, что бы успеть все сделать заранее. Вскоре появился сам Вертинский. Внимательно посмотрел на сцену. Мне он сказал, что нужен черный занавес. Я нашел то, что он просил, бархатный, его повесили на первый план.

    Вот и вечер. Даю три звонка. Смотрю в зрительный зал – там одни офицеры, женщин совсем мало. Когда Вертинский вышел из своей уборной я обратил внимание на его костюм: маска на нем была или такой грим, не могу точно сказать, но одет он был в костюм Пьеро. Такой костюм я видел впервые. Успех он имел огромный. Много пел «на бис». После концерта к нему в уборную прошли два офицера и долго о чем-то говорили. Помню, Вертинский сказал: «Господа, я очень устал. Не могу!». На что голос ему ответил: «Это приказ командующего и мы обязаны его выполнить». Вертинский вышел из уборной злой. Один офицер держал его чемодан. С нами он даже не попрощался.

    В 1955 году на одном из шефских концертов я напомнил Александру Николаевичу Вертинскому этот случай. Он долго думал, а потом сказал с грустью: «Да, это было давно, очень давно»…Конечно, меня, мальчишку тогда он не запомнил, но этот самый случай описал в своей книге «Двадцать лет без Родины». Я эту книгу читал и тоже вспоминал те страшные годы.

    Прошло несколько страшных дней, по улицам по-прежнему было страшно ходить. Мой бывший хозяин уехал в Харьков и там застрял. Я приходил к нему домой, иногда даже ночевал, кругом стреляли, и выйти из дома не всегда было можно. Наступил 1919 год. В городе власти меняются, какая нынче власть никто толком не знал. Все новости узнаем в магазине, когда стоим за хлебом. А стоять иногда приходится ночью. Кто-то сказал, что скоро придет регулярная Красная армия и конница Буденного. Далеко за городом слышны выстрелы, белые срочно торопятся удрать на вокзал, и уехать пока не поздно. Проходит день, другой. Кругом тихо. Вдруг во двор к нам вбегает мальчишка с криком: «Красные в городе». Я бегом на проспект. Там действительно стоят рабочие с красными флагами, впереди кавалерия, за ними пехота. Рабочие преподносят командиру хлеб-соль. На площади собирают митинг. Сначала говорит комиссар, потом один за другим на трибуну выходят рабочие. Разошлись поздно. Кругом полно народу. Везде смех, музыка, веселье.

    Мама решила, что после освобождения Крыма от белых мы все поедем к ее сестре в Симферополь. От отца не было писем уже три года, поэтому мама решила, что никуда из России не поедет. В Крыму мы временно остановились у дядьки. Мы живем в комнате его сына, я же сплю на кухне. Этому я страшно рад. Места там много, кухня большая. Мама теперь не работает – кончились ее мучения. Я поступил на работу на телефонную станцию линейным рабочим. Часто приходится выезжать за город – наша линия тянется аж до Алушты. Работы было много, мне она нравилась, я парень был сообразительный и быстро понял, что к чему.

    Шел 1921 год. В Симферополе страшный голод. Мой рабочий паек - 100 граммов хлеба и пшеничный суп. На улицах много беспризорников, они вырывают хлеб прямо из рук. Так случилось и с мамой. Но она никому об этом не сказала и сидела весь день голодная. В городе было много цыган, они почему-то очень страдали. Мне казалось, что хуже всего именно им. На улицах лежали трупы, их долго никто не убирал. Начались болезни. Людей косил не только голод, но и тиф. До сих пор я не представляю, как мы все это вынесли.

    Неожиданно пришла посылка от отца, продовольствие. Стало немного лучше. Мы хоть поели вдоволь. И в городе с питанием стало немного лучше. В Симферополе даже организовали комитет помощи голодающим (АРА). На станцию, где я работал, часто приходили менять телефонные аппараты, иногда за это нам давали продукты. Если я что-то получал, то всегда приносил маме. Новый 1922 год мы встречали по-семейному. Брат достал маленькую елочку, я – лампочки, продуктов тоже немного было. Хоть и скромно, но все же мы отметили всей семьей наступление Нового года. Что-то он нам принесет?


    Глава 4. Я буду учиться петь.

    Нэп. Новая экономическая политика. Магазины открылись, торговля пошла довольно бойкая. Откуда взялся товар – не представляю. Я снова устроился работать в театре. Хорошо помню, как приезжал знаменитый бас Мозжухин, знаменитый по тем временам тенор Великанов, Сибиряков и другие известные артисты. На Пушкинской улице, недалеко от театра, организовался рабочий клуб. Я этого не знал. Меня туда привел один товарищ, у которого был хороший бас. В этом клубе было два отделения: вокальные и драматическое. Когда мы зашли в клуб, там были занятия, и пришлось подождать за дверью. Наконец, слышим, пауза; мы извинились и зашли. Мой товарищ был храбрее меня, он попросил меня прослушать. Мы остались в классе. Когда занятия закончились, педагог посмотрела на меня и сказала: «Ну, становитесь к роялю. Какой у вас голос? Что будете петь?» Я спел несколько гамм, затем украинскую песню «Думка». При моем пении присутствовал и муж педагога, он улыбался и кивал головой. Меня приняли. Заниматься приходилось каждый день. Тяжело мне было особенно после трудового дня.

    Перед Новым Годом был большой концерт. Я выучил арию Дон-Жуана. На вечере было много народа. Я пригласил маму и тетю. После концерта довольная мама мне сказала: «Пением не увлекайся. Тебе надо иметь хорошее ремесло. Если будешь артистом, то будешь босяк!» К счастью, мамины слова не сбылись. Прошел еще год. Я работаю на двух работах и очень устаю: днем телефонная станция, а вечером – театр. Но я не унываю. К сожалению, педагог вокала уехала в Ленинград, и наш класс распался. Я решил посещать драматический кружок, но радости от этого не испытывал. Я хотел только петь! На один концерт в Симферополь приехала Нежданова. Аккомпанировал ей Голованов. Ноты переворачивал А.Стасевич (позднее он стал известным дирижером, заслуженным деятелем искусств). Я, как всегда, стоял «на занавеси» и внимательно смотрел и слушал, как пела знаменитая Нежданова. Пела она в тот вечер много. Помню, я зазевался и вдруг голос Голованова: «Закрой дверь, сквозняк. И смотри лучше!»

    После концерта Неждановой в город приезжали и другие гастролеры. Однажды вечером ко мне на репетиции подошла артистка Н.М.Степанова: «Ну, как идут занятия? Как успехи?». Я сказал, что наш класс распался.

    – Подожди меня после репетиции, - сказала она, - мы поговорим насчет твоих занятий.

    Репетиция, наконец, закончилась. Я стою и жду. Два часа дня, воскресенье. Нина Михайловна Степанова дала мне адрес педагога пения Веры Михайловны Светловской. Жила она в «новом городе». Я зашел домой, взял ноты и отправился по адресу. Вот и этот дом. Думаю, идти или нет. Наконец желание учиться пению пересилило страх. Встретили меня хорошо. Вера Михайловна попросила меня встать у рояля. Спросила меня, где и с кем я занимался. Я ей все подробно рассказал. Спел гамму и серенаду Дон-Жуана. Вера Михайловна, прослушав меня, сказала, что мне надо непременно учиться и велела мне приходить в музыкальную школу.

    Музыкальная школа, куда я поступил учиться, находилась недалеко от театра. Занимался я ежедневно, мне приходилось трудно, так как у меня не было инструмента, да и ноты я знал плохо. Мне помогали девушки, ученицы Веры Михайловны. Понемногу я стал узнавать музыкальную грамоту. У нас в школе был небольшой, но хороший оркестр, наш директор школы играл в нем на виолончели. Еще в школе был хор, им руководил педагог Рязанов. Меня тоже направили в этот хор. Как раз репетировали первый акт из оперы «Евгений Онегин». Наша школа часто давала концерты, которые всегда проходили с большим успехом.



    Бунчиков Владимир Музыкальная школа в Симферополе. 1923 год.

    Неожиданно мы получили от отца письмо и деньги. В письме он писал, что выслал нам визы на выезд в Америку. Ровно через месяц мы получили визы и стали хлопотать насчет отъезда. Маму и брата с женой выпускали, а меня нет: у меня призывной возраст (в то время в армию призывали в 22 года). Я этому в душе был очень рад. Что мне там делать и кто меня бесплатно будет учить петь. Мама очень за меня переживала, ведь я оставался совсем один. Конечно, были родственники, но они - не мама. Проводы были очень тяжелые. Мама все время плакала и повторяла: «Бог знает, когда мы с тобой увидимся, сынок Володечка». Я тоже плакал, я знал, что никогда больше не увижу свою мать. Так и получилось. В 1946 году моя мама скончалась в Аргентине.

    Итак, мои родные уехали. Я остался один. Пришлось пропустить несколько уроков – я не мог петь, говорить даже не хотелось. Перед глазами стояла моя бедная мама. С телефонной станции пришлось уйти, иначе было нельзя, потому что я не успевал заниматься. Скоро экзамены, я готовил большую программу. Нина Михайловна всегда интересовалась мною, спрашивала, как идут занятия. Ведь это ей я обязан тем, что меня приняли в музыкальную школу.

    Через два месяца я получил письмо от брата. Он писал, что они благополучно добрались до Аргентины, их встречал старший брат. А в декабре я получил письмо, что умер мой отец. Как там живется моей маме? Об этом я не знал, в письмах ничего не писали.

    Наступил 1924 год. Я уже на втором курсе обучения. У нас новый директор Иван Иванович Чернов, бывший пианист. Очень хороший музыкант и преподаватель. На занятиях всегда очень много рассказывает нам о композиторах, чьи оперы мы учим. Я уже писал, что в нашем городе был драматический театр. Так вот там приступили к постановке пьесы «Мещанин во дворянстве». Театру срочно требовались два певца – мужчина и женщина. Ну, певицу нашли, конечно, сразу, а вот с певцом обстояло дело плохо. Да и нужен им был обязательно баритон. Обратились к нам в школу: посоветовали послушать меня. Надо было спеть соло и дуэт с оркестром. Я боялся, так как с оркестром мне петь еще не приходилось. Но все же, подумав, я согласился. Свою партию я выучил быстро, со мной занимались два пианиста утром и вечером.

    Роли у нас были маленькие: она – пастушка, я – пастушок. Когда меня показали режиссеру Унгерну, я ему сразу не понравился. Он сказал, что я совершенно не умею ходить по сцене, не знаю, куда девать руки, и так далее. Откуда мне все это было знать. Я ведь нигде этому не учился. Ко мне срочно прикрепили одного актера, который очень терпеливо стал со мной заниматься. Помогала мне моя партнерша, с которой мне предстояло петь. Наконец, пошли генеральные репетиции. Оркестр играл за сценой, дирижера я, естественно, не видел. Меня это очень беспокоило и волновало. Правда, генеральную я спел хорошо, голос звучал.

    Но вот и день премьеры. Я купил два билета для Веры Михайловны. В театре аншлаг! Все билеты проданы. Стоит волнение, тишина. Кто-то бегает, последние наставления… Меня загримировали пастушком. Когда меня выпустили на сцену, я страшно испугался, ноги не слушались и не шли, куда надо. Правда, свою баркаролу я спел без ошибок. В дуэте я волновался меньше – все же был не один. Но самое главное то, что после исполнения баркаролы мне зааплодировали! Я был счастлив! С первой зарплаты я преподнес Нине Михайловне флакон духов. Всего я спел три спектакля. Больше не пришлось – я получил извещение из военкомата, на сборы мне дали три дня. Узнал я так же, что из школы со мной едут служить два товарища, один из них виолончелист. Школа нам устроила хорошие проводы. Грустно было расставаться с друзьями, к которым я так привык, с Ниной Михайловной, которая так много сделала для меня. Но больше всего грустно было расстаться с пением.


    Глава 5. Школа связи.

    Поезд уходил поздно ночью, меня провожал мой друг Дмитриев. Гудок поезда и мы поехали. Я лежал на второй полке, настроение было плохое. Спать не хотелось – сон как назло не шел. Где-то играла гармошка. Ехали мы в Екатеринослав – в город моего детства - этому я очень обрадовался. Там было много знакомых и друзей, но кто из них остался, трудно было сказать. В Екатеринославе находилась школа связи, куда мы ехали. Вот и станция Синельниково. Поезд свернул налево: тут уже мне все знакомо. В 12 часов мы прибыли к месту назначения. Нас встречал командир взвода Хромов. Оказывается, по дороге мы подбирали призывников с других станций. Я внимательно смотрел на ребят. С кем же мне придется служить? От них узнал, что многие из Крыма. Есть из Донбасса. Свои вещи мы погрузили на подводу и тронулись в путь. Свернули на Пушкинскую улицу, значит, мы идем в армейские казармы. Поместили нас на втором этаже, дали матрацы и велели их набить соломой. Потом дали простыни и одеяло. Наша казарма представляла собой большую комнату, посередине которой была стена вроде арки. Она и делила всю комнату на две половины.

    Для начала нас построили, выбрали старшину, распределили обязанности, кому что делать. Армия для меня начиналась с мытья пола в казарме. Мыть приходилось опилками, но выходило довольно чисто. В город еще никого не отпускали: карантин. Подъем в шесть утра, уборка, завтрак – гречневая каша и чай. Приехал наш комиссар, познакомился с нами. Затем прибыл политрук, который стал с нами заниматься. Наконец, приехал начальник школы. Нас всех построили, сказали, как будем служить, чем будем заниматься. Я попал в школу связи 7 стрелкового корпуса. Потом начальник школы начал опрос каждого из нас, кто чем занимался до армии. Когда дошла очередь до меня, я сказал, что работал на телефонной станции и занимался в музыкальной школе по классу пения. «Ничего, мы поможем вам продолжать учиться петь», - сказал он (начальник школы – А.Я.Калягин, который и дал папе путевку в большое искусство. В последствии – генерал-лейтенант. С ним папа дружил с 1924 по 1995 годы, то есть до самой своей смерти – прим. Г.В.Бунчиковой). Меня очень обрадовали слова начальника школы – значит, я смогу заниматься любимым делом. Я знал, что в Днепропетровске (теперь так стал называться этот город) есть музыкальный техникум. Вот туда мне и хотелось попасть. Но как, я еще не знал.



    Бунчиков Владимир Рота связи 7-го стрелкового корпуса. Днепропетровск, 1926.

    Начались армейские будни. Теперь я курсант. В субботу я получил увольнение и пошел в город. Я нашел своих родственников, они мне очень обрадовались, накормили ужином. Встреча с ними прошла хорошо, многое пришлось вспомнить. Город стал совсем другим, тихим, а совсем недавно здесь творилось что-то ужасное. Как я все тогда выдержал и пережил - просто непонятно.

    В нашей школе нашлись толковые ребята. Мы очень скоро оборудовали Красный уголок. Оказалось, что из вновь прибывших есть умеющие играть на музыкальных инструментах. Я организовал в нашей роте «Синюю блузу». Жить стало намного веселее. Все, что надо было из нот, я купил в городе, подобрал для выступления и женский состав. Кроме того, у нас были шефы из педагогического училища. Начались репетиции. У нас был парень, который хорошо подбирал на пианино любую музыку. Мы готовили и водевили. Работы хватало всем. Разучивали песни, как строевые, так и другие, больше на военную тематику. Однажды, когда мы шли из бани, я отпросился и решил пойти в техникум, так как он был по дороге.



    Бунчиков Владимир Во время службы в Красной Армии. Рота связи 7-го стрелкового корпуса.

    Техникум я нашел сразу, поднялся на второй этаж. В комнате, куда я попал, сидела женщина. Я решил, что это директор и все подробно о себе рассказал. Но оказалось, что я пришел слишком поздно: все места были уже заняты. Ушел я очень расстроенный. В коридоре меня окликнул студент, видно ему стало жаль солдата. Я ему тоже все рассказал. Он меня успокоил и сказал, что бы я приходил после Нового года прямо в профком. На новый год нам, курсантам, дали билеты в театр оперетты. Моя любимая оперетта Кальмана «Сильва». Вспомнился Симферополь, стало немного грустно, время быстро пролетело с тех пор, а сколько воды утекло!

    После Нового года я пошел в техникум, нашел того студента, который обещал мне помочь. Он мне сказал, что на днях будет прослушивание, и велел мне придти к шести часам вечера. Идя обратно по коридору, я услышал знакомую мелодию из «Евгения Онегина», сцена в саду. Как мне хотелось там быть в эти минуты, и петь, петь!..

    Вот и суббота. С утра у нас в казарме идет уборка: чистим, скоблим до блеска. До обеда управились. Я пошел в клуб, что бы распеться. Голос как будто звучит, сильно волнуюсь, даже не хочется есть. В пять часов еду в техникум, поднимаюсь на третий этаж. Спросил, где идет прослушивание. Мне показали. У дверей комнаты толпилось много молодежи, слышу, поет баритон. После него вызвали меня. Я вошел в класс, перед столом сидело человек пять-шесть, там же сидел знакомый мне студент. Я спел несколько гамм, затем серенаду Дон-Жуана. Спел только один куплет, слышу: «Спасибо». Когда я вышел, меня стали поздравлять, но я сказал, что еще рано. Примерно через полчаса вышел мой знакомый и сказал, что меня приняли.

    Теперь я буду учиться в музыкальном техникуме! Мой преподаватель Ольга Дмитриевна Тарловская. Я слышал, что она очень хороший педагог, и был рад тому, что попал к ней в класс. Придя в казарму, сказал всем ребятам, что меня приняли, доложил так же начальству. Меня поздравили, все были рады за меня. С большой любовью вспоминаю своих командиров, благодаря им, Ивану Григорьевичу Цыганкову и Александру Яковлевичу Калягину, я стал певцом! Это они дали мне путевку в жизнь, путевку в большое искусство.


    Глава 6. На «гражданке».

    Наступил 1926 год, последний год моей службы в армии. Скоро я буду свободен. Готовлюсь потихоньку к концерту, пока репетирую в нашем зале, тесновато конечно, но скоро мы перейдем на сцену. Вера Михайловна дала мне разучивать арию Ренато из оперы «Бал-Маскарад» и Пролог из оперы «Паяцы». Еще я готовлю несколько романсов. Со мной охотно занимаются два концертмейстера, помогают мне во многом, так что я быстро учусь. Вот и генеральная с костюмами и гримом. Моя мечта сбылась – я пою Онегина. Наступило воскресенье, я страшно волнуюсь. Стою за сценой на выходе и жду мою музыку. Наконец слышу ее, мой выход, ноги стали ватные. Как я начал петь – не помню.

    Наши отрывки из опер прошли с большим успехом. У Татьяны прекрасный голос, она моего роста, хорошо, что не высокая. Нашу сцену зал принял очень хорошо. Раз пять мы выходили кланяться. «Фауст» тоже прошел хорошо. У меня был очень хороший партнер Струков, я о нем писал раньше. Прекрасный «Мефистофель».

    Незаметно прошла зима, наступила весна. Скоро опять в лагерь. Молодые воины приняли присягу, это у нас прошло очень торжественно. Наступило 12 мая, мы уходим в лагерь, опять в Павлоград. На наши старые квартиры. Экзамены в техникуме, как всегда, переносятся на осень. Наконец все собрано, пианино упаковано, я еду с имуществом до места. Лагерь мы быстро восстановили. Часто бывают учебные тревоги, нас гоняют по 10-12 километров. По воскресеньям ходим гулять в город, помню, как однажды меня застала страшная гроза. По деревне бежал под проливным дождем, а в лагерь не успел, пришлось заночевать в деревне. Спать пришлось на сеновале, в пять утра бегом в лагерь. Слава богу, что пронесло!

    Последний год службы проходит скучно, время тянется медленно, чувствую, что скоро домой, начинаю думать, что после армии делать, куда ехать. В Симферополь не хочется, надо закончить техникум, а там устраиваться на работу. После лагеря вернулся с имуществом в Днепропетровск. Навестил своих родственников. Они мне предложили у них жить после демобилизации, платить я им буду 20 рублей за стол и за угол. Я согласился – другого выхода не было, все же у своих. Начальник школы предложил мне остаться на военной службе, обещал повысить в звании, но я, конечно, не согласился, так как моя мечта была только петь.

    Наконец вышел приказ об увольнении, сразу стало грустно. Два года были вместе, все делили пополам, не знали никаких забот. Теперь надо думать о жизни, как ее прожить. Я решил съездить в Симферополь к родным. Провожать нас пришло много народа, играла музыка. Подали состав. Мы простились, и поезд медленно стал набирать скорость. Ехали мы в плацкартном вагоне. Ближе к Крыму стали ребята выходить домой, кто в Синельникове, кто в Джанкое. Другие ехали в Керчь, Феодосию. Скоро остался я один, который ехал до самого Симферополя.

    И вот я в Симферополе. Моя тетя очень обрадовалась, когда меня увидела. Я стал обходить всех знакомых. Зашел в музыкальную школу. Вера Михайловна посоветовала мне закончить музыкальный техникум. Театр, в котором я работал, был в отпуске, стало скучно. Походил я так с недельку и решил ехать обратно в Днепропетровск. Приехал в город, стал искать работу. После армии мне полагалось платить в течении полугода 15 рублей, но этого, конечно, было мало. Работу нашел в галантерейном магазине, оклад 40 рублей в месяц. Магазин был шикарный, прямо на проспекте. Я стеснялся там работать, боялся, что меня увидят знакомые. На мое счастье меня перевели на рынок. Меня это устраивало вдвойне, так как я кончал работать в четыре часа, и вечером был свободен.



    Бунчиков Владимир Владимир Бунчиков с родными. Днепропетровск 1926 год.

    Однажды после занятий в техникуме ко мне подошел мой друг: - «Выручай, у нас заболел тенор, а сегодня концерт в театре, петь некому, вся надежда на тебя». Я согласился, но сказал что у меня нет нот, да и не в чем выступать – кроме военной формы надеть на выход нечего. Он мне дал два талона на трамвай и велел ехать за нотами. Одел я свою военную форму без знаков различия и поехал в театр. Был антракт, я успел прорепетировать с концертмейстером (она вела второе отделение). Спел я «Нерона», «серенаду Дон Жуана». Успех имел большой, на бис спел и «Думку». Все меня поздравляли, голос звучал хорошо, да и я сам был доволен.

    На другой день, когда я зашел в свой класс, то получил нагоняй от Ольги Дмитриевны. «Кто вам разрешил выступать в концерте?» – кричала она. – «Хорошо, что все обошлось. А если бы плохо спел? Спросили бы - чей ученик?» Я стал оправдываться, что не мог отказать другу, который, в свою очередь, мне помог поступить в техникум, так как директор даже прослушать меня не соглашался. На этом мы закончили разговор, но я чувствовал, что Ольга Дмитриевна права.

    Из магазина пришлось уйти, так как я продал товар, который ко мне не относился. Мне заплатили мои 40 рублей, я сразу же заплатил тетке за два месяца вперед, что бы деньги не разошлись на разные мелочи. Рассказал своим друзьям, что остался без работы. Мне посоветовали попробоваться в ГОМЭЦЕ. Я пошел, узнал, что действительно будут слушать одну певицу и смогут послушать меня. Слушали меня в пятницу, хорошо помню, что в комиссии сидел Илья Набатов. Я спел арию Евгения Онегина и песню «Русская земля». Меня приняли и дали вторую категорию. Это значит 20 рублей за выступление в сборном концерте.

    Вечером, гуляя по проспекту, зашел в кинотеатр «Модерн», там играли мои товарищи. Рассказал, что меня приняли. Один из оркестрантов сказал, что я пою в городском саду в субботу и в воскресенье. И действительно, утром получил газету и смотрю - в рекламном разделе стоит моя фамилия. Я вырезал эту заметку и послал родным в Аргентину. Пусть посмотрят, кем я теперь стал!

    Я был страшно рад, что буду выступать как настоящий артист. Одно меня беспокоило – у меня не было костюма. У своих родственников достал брюки и толстовку; ботинки у меня были свои. Вот и мое первое выступление. Я получил первый гонорар. Успех имел большой, слушали меня хорошо. Два дня я пел в городском саду, получил свои 40 рублей. Приобрел костюм, что бы было в чем выступать в следующий раз. Первый выезд на гастроли состоялся в Запорожье. Концерты мне стали часто давать, так что я выглядел неплохо.



    Бунчиков Владимир Класс Ольги Дмитриевны Тарловской. Днепропетровск, 1927 г.

    Новый 1927 год я встречал со своими друзьями. Много пел, особенно романсы, которые я любил. На одном из заводов, где был хороший клуб, организовалась рабочая опера. Организатором был неплохой тенор. Он решил поставить «Пиковую даму» Чайковского. Мне была поручена роль Томского. Завод отпустил средства, работы было много. Мы осилили эту постановку. Спели два спектакля. Потом стали готовить «Алеко». Я пел самого Алеко. Когда я был свободен, сидел в суфлерской будке с клавиром и подавал реплики моему дублеру. Кроме рабочей оперы у нас еще был квартет «Сибирские бродяги». Мне рассказывали, что раньше в нем пел сам Паторжинский. Меня приняли в этот квартет. У нас был реквизит, костюмы, очень интересно было выступать и мы всегда имели успех.

    Работы у меня было много. Помню, получил я свою первую получку и решил пойти в ресторан, там я никогда раньше не был. Рядом со мной сидел дирижер Григорий Столяров. Думал ли я когда-нибудь, что буду с ним работать долгие годы!

    В городе анонс – приезжает на несколько концертов Григорий Пирогов. Наш город его очень любил, и достать билеты было невозможно. Всегда аншлаг! Наступил вечер. Я сижу в ложе театра, жду начало концерта. Вышел Пирогов. Пел он арию каватину Алеко. В конце арии большой отыгрыш у рояля. Вдруг Пирогов услышал, что на балконе кто-то разговаривает. Боже, что было! Он посмотрел наверх и крикнул своим басом: «Я вам что, мешаю? Мне, может, уйти?» Тут, конечно, появились администратор, милиция…, но те уже смылись. Он любил петь при полной тишине в зале, не выносил даже когда кашляли или шелестели. Все это его страшно раздражало. Да и кто любит, когда в зале при исполнении шумно. Второй случай был, когда он пел Мефистофеля. Перед своей арией «… что за вино?» в его руке должен был вспыхнуть бокал. Но он вспыхнул раньше времени. Пирогов посмотрел в сторону кулис, и не долго думая, бросил бокал. Бутафор исчез. Он знал, что Пирогов этого не простит. Кто был виноват в этом – неизвестно. Может, зацепился курок. Бедного бутафора искали по всему театру, но не нашли.

    Я уже писал раньше, что к нам в город приезжали хорошие гастролеры. После Г.Пирогова к нам приехал известный бас Платон Цесевич. Он пел только концерты, в опере не выступал. С киевской оперой приехала известная в то время певица Фатима Мухтарова. Она пела Кармен и Далилу. Какое наслаждение я получил, слушая ее. Чудный голос, меццо-сопрано, красивые низкие ноты, особенно в опере «Самсон и Далила». Ее партнером был тенор Донцов. Позже я его слушал в Кировском театре в Ленинграде.

    Незаметно пролетел год. На эстраде я готовил оперетту. Моя партнерша – Батьянова, у нее хороший голос, приятная внешность. С ней я так же пел оперу «Алеко», она пела Земфиру.

    Наступил 1928 год. Я на последнем курсе техникума. Думал я, что после окончания техникума поеду в Киев, в оперу. В оперном классе я приготовил всего Онегина, Мизгиря я сдал раньше. Так же учу Риголетто, это моя давняя мечта. Меня мучает вопрос: что делать мне дальше? Оставаться на эстраде не хочется. У меня был друг – Саша Островский, прекрасный скрипач. Подошел он как-то ко мне и говорит: «Давай махнем в Ленинград! Сдадим экзамены и поедем». Я согласился.


    Глава 7. В Ленинграде.

    Перед экзаменами я усиленно занимался. Наконец, они остались позади. Нам дали литеры, и мы тронулись в путь. У моего друга было два письма и больше ничего. Утром приехали в Москву. Поезд на Ленинград отходил вечером. Я пошел в город. Посмотрел Красную площадь, успел зайти в Третьяковскую галерею. Была очень теплая погода, солнце светило, не хотелось даже уезжать.

    Подошел незаметно вечер, сели мы в поезд, вагон плацкартный. Утром рано, кажется около 7 часов, приехали в Ленинград. Чемоданы свои сдали в камеру хранения, стали ждать, пока откроются столовые, что бы немного перекусить. Вот и знаменитый Невский проспект! Сколько я о нем читал. И революция, и гражданская война – чего только не пришлось на его долю. Идем дальше. Вот и Казанский собор, затем Исаакиевский. Наконец, увидели Зимний Дворец. Долго стояли около него, трудно было представить себе, что не так давно здесь были бои, а самое главное, что здесь был Владимир Ильич Ленин. Пошли мы дальше, хотели посмотреть Петропавловскую крепость, но туда не попали, так как все было закрыто. Решили пойти немного подкрепиться с дороги, а уж потом по адресам, которые нам дали. В столовой заказали пожарские котлеты и чай. Котлеты съели моментально. Чай нам принесли в белом чайнике, а отдельно на блюдечке – кусочки сахара. Нам это было в диковину. Теперь стало намного легче, чай нас согрел, настроение стало хорошее.

    Нашли по адресу земляка, но он даже не предложил зайти в комнату. Сказал, что места у него нет. Пошли дальше. Счастье, что адреса все в центре. Нашли Литейный проспект, вот и нужный дом. Поднялись на третий этаж. Дверь открыла дама в летах. Читала письмо она долго, или нам так показалось. «Подождите немного», – сказала она. Мы стояли в коридоре и ждали. Вышла она с одним стариком. «Вот у него есть маленькая комната, с ним и разговаривайте» - сказала она. Мы зашли в комнату. Она действительно была маленькая, одна кровать и корзина. Видно, раньше здесь жила прислуга. Со стариком мы договорились: 50 копеек в сутки.

    С Сашей решили так: я буду спать на корзине, а он на кровати, так как он выше меня ростом. Пошли на вокзал за чемоданами. С городом немного стали осваиваться. На следующий день пошли в консерваторию за анкетами, заполнять их мы решили дома. Я сделал одну непростительную глупость. На вопрос анкеты «моя специальность» я написал – артист эстрады. К экзаменам меня не допустили. Я ходил сам не свой, меня это просто убило. Зачем я так сделал – не представляю. Спросить было не у кого! Мне сказали, что раз я артист, то зачем надо еще учиться. Но ведь я приехал повышать свою квалификацию, и потом, техникум это ведь не консерватория, да еще Ленинградская.



    Бунчиков Владимир В.И.Касторский со своими учениками в Ленинградской художественной студии.

    Тогда я решил поступить в 3-й государственный техникум, где преподавал Владимир Иванович Касторский, знаменитый бас. Много раз я слушал его записи на пластинках, а в 20 году в Симферополе был даже на его концерте. Наученный горьким опытом здесь уж в анкете я не писал, что артист. Написал, что монтер телефонной сети! В приемной комиссии Касторского не было. Он в то время был в отпуске. Я спел арию, романс. На другой день пошел узнать результат. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что меня не приняли. Хотя другие пели намного хуже меня! Ничего не понимаю! Я опять подал заявление – и тот же результат. Пел я Елецкого, меня похвалили даже. В чем же дело? Я пошел в дирекцию. Мне ответили, что они принимают на учебу начинающих певцов, а я законченный певец и мне учиться нечего. Я немного успокоился. Мне предложили идти в филармонию.

    Уезжать из Ленинграда смешно просто. Нет! Ни за что! Я стал присматриваться, узнавать. Один из студентов мне сказал, что Касторский еще преподает в Ленинградской Художественной студии. Я подал туда заявление и был принят. Студия эта находилась на Петроградской стороне. Кроме вокального, там был еще и драматический класс. В нем училась Лидия Сухаревская, ныне Народная артистка РСФСР, Сергей Балашов, тоже в будущем Народный артист РСФСР и другие артисты, всех я сейчас уже не помню. Мне сказали, что Владимир Иванович сам будет набирать свой класс. Я очень волновался. Наступил день прослушивания. Нас было восемь человек – две женщины и шесть мужчин. Вошел Касторский. Высокий, полный, с красивой седой шевелюрой. Мы все встали. Я пел третьим. Слушал он очень внимательно, дал возможность допеть все до конца. Меня он взял в свой класс – стало легко на душе. Я принят!

    Всем, кого он взял в свой класс, он дал задание. Мне он поручил приготовить третий номер из Панофки (музыкальные упражнения для голоса), я то думал, что мне придется готовить романсы. Дома я повторял то, что он задал. Мне было трудно, так как не было инструмента. Приходилось ходить в студию, искать свободный класс и там заниматься. Соседка по квартире дала мне и моему товарищу пропуск в Кировский театр на оперу Рубинштейна «Демон». Владимир Иванович пел Синодала. Было воскресенье, занятий нет. Когда мы вошли в зрительный зал, я остолбенел. Какая роскошь – ложи, партер, люстры – все сверкало! Такого театра я еще не видел. Вот и увертюра – дивная музыка. Из театра я вышел, как больной, уснуть не мог всю ночь. Как я завидовал тем, кто там пел.

    Я часто занимался у Касторского дома, так как Владимир Иванович сам мог аккомпанировать. Он учил меня правильно петь ту или иную партию, ставить ударение, исполнять романсы. Квартира у него была – настоящий музей! Много картин, часов. Однажды я пришел днем, ровно в 12 часов все они заиграли на разные голоса. Жаль, что все это погибло во время войны. В квартиру попала бомба, сгорели картины, ценная библиотека и его портрет, написанный маслом, где Владимир Иванович был во весь рост.



    Бунчиков Владимир Фото В.И.Касторского с автографом

    Жить мне было трудно, стипендии в студии не давали, и я решил встать на учет в Рабис, там давали ежемесячное пособие. Пришлось мне пойти и в Ленинградскую эстраду, там я показал справку, что у меня вторая категория. Но мне сказали, что надо меня прослушать, так как это Ленинград, а не Украина. Назначили пробу. Я прошел опять по второй категории – это не плохо. От всех я скрыл, что я в Ленинградской эстраде. Понемногу мне давали концерты, так что на жизнь стало хватать.

    Живем мы как будто хорошо. Но как-то утром заходит к нам наш хозяин и говорит, что к нему приезжает племянница и нам комнату придется освободить. Этого мы никак не ожидали. Он нам дал адрес, где сдают комнату, но там заломили такую цену, что мы сразу ушли. В другом месте, когда узнали что один из нас скрипач, а другой певец, наотрез отказались сдавать. Был еще один адрес. Дверь открыли две девушки, мы сказали от кого пришли. Комната нам понравилась, а главное – в углу стояло пианино. Но цена 35 рублей. Это нам не по карману, мы могли только 20. Когда мы стали уходить, девушки были огорчены. А мой друг Саша и говорит: «Знаешь, Володя, здесь нам нельзя жить, нас тут женят, тогда прощай наша учеба и карьера». Я подумал и согласился с ним.

    Опять мы ни с чем. Но хозяин дал еще один адрес. Пошли мы туда, на Фонтанку 15. Шестой этаж, лифт не работал. Поднимаемся, звоним. Дверь открывает солидная дама. Мы сказали от кого пришли. Нам показали комнату: почти пустая, из мебели стол и шкаф. Хозяйка сказала, что хочет 70 рублей, а потом, мол, дело будете иметь с домуоправом. Мы согласились, но дали ей только 40 рублей – больше у нас не было. Бегом за чемоданами, чтоб не раздумала. Никто нас не спросил, где мы учимся, мы решили три дня не заниматься, пока нас не пропишут.

    Попрощавшись тепло с нашим бывшим хозяином, мы пошли устраиваться на новое место. Днем я сходил на рынок, купил за 6 рублей кровать, кое-что нам дали соседи, на чердаке нашли старую кушетку и пару стульев. В нашей квартире шесть комнат, в ней вместе с нами живет девять человек.

    В студии я организовал концертную группу. Мы выступали в перерывы на заводах и фабриках. Так закончился первый семестр. Время пролетело быстро, надо возвращаться в Ленинград. Снова начались занятия в оперном классе. Я репетирую отрывки из оперы «Руслан и Людмила». В студии мне как-то сказали, что при Доме Искусств открылась оперная студия. Режиссером этой студии был Н.К.Печковский. Меня это очень заинтересовало, и я пошел туда. Сказали, что будут готовить отрывки из опер в концертном исполнении. Кроме того, в студии есть занятия по технике речи и пластике. Я решил заниматься в студии. Теперь мой рабочий день с утра и до позднего вечера. Мне страшно хотелось познакомится с Печковским (а пока с нами занимается его ассистент). Репетируем «Евгения Онегина», «Русалку» и «Паяцы».

    Наш Дом Искусств устраивал иногда платные концерты. Вот в таком концерте попросили выступить и Печковского. Он согласился, но попросил, что бы спел и еще кто-нибудь из студии. Печковский всех прослушал, выбрал меня и еще одну певицу. Когда узнали, что будет петь сам Печковский, кассу «атаковали». Через два часа все билеты были проданы.

    Как я волновался – трудно описать! У Николая Константиновича было очень много поклонников, мы, конечно, знали, что пришли слушать не нас, а его. Мы выступали в первом отделении. Я спел романс Рахманинова и романс Чайковского. Имел успех, даже не ожидал, что меня так хорошо примет публика. Ко второму отделению пришел Печковский. «Мне что-нибудь оставили петь?» - спросил он. В концертах он всегда пел Рахманинова. Успех он имел огромный, его забросали цветами.

    Однажды, когда мы репетировали «Онегина» нам сказали, что на репетицию придет Николай Константинович. Что тут было. Все забегали, заволновались. Вдруг я услышал голос Печковского: «Покажите эту сцену с поднятия занавеса». Дали занавес, все приготовились. Вот и наш выход. Когда мы закончили, он нас всех подозвал к себе. Кого похвалил, кого поругал. Наш выход ему не понравился, особенно не понравился я. Он сказал, что я совершенно не умею ходить по сцене, нет осанки. Я очень расстроился. Откуда мне было знать, как ходил Онегин!? Кто меня этому учил!

    Печковский мне прочитал целую лекцию про Онегина, каким он должен быть, дал много ценных советов и, в первую очередь, взять Пушкина и внимательно прочитать весь роман. Он так же поручил режиссеру заниматься со мной. Теперь по улицам я ходил походкой Евгения Онегина, вставал и садился тоже Онегиным. Ровно через неделю Печковский снова явился на репетицию. Он всегда приходил так, чтобы об этом никто не знал. Когда закончился первый акт, он из зала крикнул: «Браво Бунчикову, молодец!». Я был на седьмом небе от его похвалы. Вскоре он уехал, перед отъездом немного позанимался с нами. «К следующему разу прошу приготовить сцену у Лариных на балу», - сказал он.

    Совершенно случайно я попал в театр на «Пиковую даму», где Печковский пел Германа (Елецкого пел Сливинский, Касторский пел Златогора). Много раз я слушал «Пиковую даму» с хорошими голосами, но такого Германа в жизни не видел и не слышал. Как он играл, пел, трудно передать словами. Сцену в игорном доме провел изумительно.

    В концертном исполнении я приготовил заключительную сцену из оперы «Евгений Онегин». Татьяну пела певица Рындина. Эта сцена у меня получилась сразу, а вот ссора с Ленским и бал у Лариных дались с трудом. Печковский сам со мной занимался, гонял меня много раз, до тех пор, пока не получилось так, как он хотел.



    Бунчиков Владимир Владимир Бунчиков, конец 20-х годов.

    Наступил 1930 год. Наш дирижер вручил мне клавир оперы Леонковалло «Паяцы». Мне было поручено готовить партию Сильвио. Но я стал готовить еще и Тонио. Партии очень интересные, и я с удовольствием работал над ними. В концертном исполнении я спел партию Свата из оперы «Русалка», а так же одноактную оперу Пуччини «Плащ». К сожалению, эту оперу сейчас не ставят. А жаль, так как там очень интересная певческая партия. Из всей моей работы этой студии мне запомнились работы с Николаем Константиновичем Печковским, он мне очень многое дал, многому научил, это все мне очень пригодилось в дальнейшей работе.

    Я писал о том, что очень любил оперетту. У меня появилась мысль приготовить дуэт для выступления на эстраде. Партнерша была тоже из нашей студии, мы приготовили несколько сцен из оперетт и довольно успешно пели их. В нашей студии я любил класс гармонии. Его преподавал Арсений Павлович Гладковский. Занятия в студии идут успешно. Я хорошо сдал гармонию, теперь предстоит рояль – не знаю, что получится. Долго учил романс Чайковского, Владимир Иванович Касторский мне его сам спел. Спеть после него я вообще уже не смог. Я сказал ему, что этот романс пусть немного полежит, петь его я еще не готов. Я начал исполнять его только год спустя. Уроки Касторского нельзя забыть. На уроках он нам пел сам, особенно мне запомнился романс «Благословляю вас, леса». Уже будучи певцом, я часто вспоминал, как нужно учить романсы, а учить их мне пришлось много.

    В феврале 1931 года вызывают меня в Ленинград и говорят, что формируется бригада в колхоз. До отъезда пять дней. Срочно пришлось учить дуэты с новой партнершей Лидой Прокофьевой. Но она с ними справилась быстро. Поехали два баяниста, чтица, иллюзионист и мы. Нам всем дали бурки и лыжи, на которых я никогда не катался. Ночью тронулись в путь. Первая остановка станция «Званка». Нас поставили на запасной путь. Часов в 12 дня к нам приехали розвальни, и мы отправились в деревню. Концерт дали в избе-читальне. Народу набилось – что-то страшное! Стало жарко. Первый концерт прошел хорошо, особенно понравился наш иллюзионист. После концерта – в свой вагон. Иногда нас кормили, если было что в колхозе. После обеда ходили на лыжах, кто умел. Я, хоть никогда не катался, тоже решил попробовать встать на лыжи. Однажды чуть не пришлось отменить концерты, у нас был, как говориться, «аврал». Я чуть не влетел в избу вместе с лыжами, я не умел с горки скатиться вниз, на пути стояла изба, а свернуть в сторону я боялся. Пришлось падать. Лыжи отлетели в строну. А один баянист упал и вывернул руку, когда спускался вниз. Пришлось нам сесть на дрезину и везти его в больницу. Там ему вправили руку. На этом мы закончили наш спорт на лыжах.

    Пошла четвертая неделя нашей поездки. Нам дали отпуск на три дня. Я попросил нашего бригадира, что бы он разрешил мне съездить в Ленинград, у меня там были дела, кроме того, хотел взять другие ноты. Одна ночь – и я в Ленинграде. Иду по городу и вдруг вижу объявление: «Московский Музыкальный Театр устраивает во Дворце 1-ой пятилетки конкурс вокалистов». Решил пойти на пробу. Пришел домой, отобрал ноты. Прихожу во Дворец, а там уже полно народу, смотрю – много знакомых.

    Список желающих лежит на столе у председателя жюри Григория Столярова. Запись уже была четыре дня назад, и я опоздал. Встал у двери и начал ждать, может мне удастся как-нибудь проскочить. С трудом смог записаться – помогли друзья. На мое счастье объявили перерыв до завтра. Меня это обрадовало, я хоть немного позанимаюсь с пианистом. На другой день, ровно в 10 часов я был на месте. Меня должны были прослушивать в малом зале. Слышу, объявили мою фамилию. Вошел. В комиссии сидело три человека во главе с Леонидом Васильевичем Баратовым.

    - Что вы будете петь? - спросил он.

    - Арию Мазепы – ответил я.

    Не помню, как я пел, страшно волновался, но голос звучал хорошо. Меня поблагодарили, я поклонился и вышел. Стою в коридоре и жду своей участи. Концертмейстер Бульковштейн, правда, сказал, что я пел хорошо, и меня должны взять. Это меня, конечно, обрадовало. И вот объявили, что я допущен на конкурс. А я то думал, что это уже все! Оказывается, это был только отбор. Завтра опять волнения. Ночь почти не спал, в уме повторял тексты, которые завтра буду петь. Я выбрал пять арий. Ночь мне показалась очень длинной. Утром встал, пошел по улице, что-то поел, хотя кусок не лез в горло. Пришел к 9 утра в клуб. Посмотрел сцену, где буду петь, где буду стоять – раньше на этой сцене я ни разу не выступал.

    В 10 утра зал начал заполняться публикой. И зачем только ее пускают?! До меня спел один баритон, и спел совсем неплохо. Я подумал, что теперь мне «хана», двух баритонов подряд слушать нехорошо. Но что же поделать. Я вышел на сцену довольно смело, терять мне было нечего. Спел арию Елецкого из оперы Чайковского «Пиковая дама». Когда закончил, услышал голос Баратова: «Это вы вчера пели Мазепу? Можете спеть еще раз?». Я спел. «Что вы еще можете?» - спросил он. Я спел еще арию Роберта из оперы Чайковского «Иоланта», арию Тореадора…, всего спел четыре арии.


    Продолжение следует...

    Похожие статьи и материалы:

    Бунчиков Владимир Александрович (Эстрада)
    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 2. (Бунчиков Владимир Александрович)
    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 3. (Бунчиков Владимир Александрович)
    Бунчиков Владимир Александрович. Часть 4. (Бунчиков Владимир Александрович)



    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!





  • Все статьи

    имя или фамилия

    год-месяц-число

    логин

    пароль

    Регистрация
    Напомнить пароль

    Лента комментариев

     «Чтобы помнили»
    в LiveJournal


    Обратная связь

    Поделиться:



    ::
    © Разработка: Алексей Караковский & журнал о культуре «Контрабанда»