"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.
 














  • Искусство | Литература

    Пантелеев Леонид Иванович



    Прозаик, публицист, поэт, драматург и сценарист



    Дважды кавалер ордена Трудового Красного Знамени (за заслуги в развитии детской литературы)




    Алексей Еремеев родился 22 августа 1908 года в Петербурге в семье казачьего офицера, участника русско-японской войны, за подвиги получившего дворянство.

    В детстве домашние звали Алексея «книжным шкафом» за его любовь к чтению. В 9 лет он начал сочинять стихи, пьесы и приключенческие рассказы. Вспо­ми­ная позже сво­их ро­ди­те­лей, пи­са­тель при­зна­вал­ся, что с от­цом у не­го душев­ной бли­зо­с­ти не бы­ло. «О ка­кой бли­зо­с­ти мож­но го­во­рить, – по­яс­нял Алексей, – ес­ли, об­ра­ща­ясь к от­цу, я на­зы­вал его на «вы». Но это не оз­на­ча­ло, что Ереме­ев сты­дил­ся от­ца. Он под­чёр­ки­вал: «Но об­раз от­ца я с гор­до­с­тью и лю­бо­вью про­нёс в па­мя­ти сво­ей и в серд­це че­рез всю жизнь. Ска­зать свет­лый об­раз – бы­ло бы не­пра­виль­но. Ско­рее – тём­ный, как по­чер­нев­шее се­ре­б­ро. Ры­цар­ский – вот са­мое точ­ное сло­во».

    Силь­ное вли­я­ние на Ереме­е­ва в дет­ст­ве ока­за­ла его мать. Она, как при­зна­вал­ся пи­са­тель, ста­ла пер­вым на­став­ни­ком сво­их де­тей в ве­ре.

    В 1916 году Алексея отдали учиться во 2-е Петроградское реальное училище, которое он так и не окончил. В 1919 году ЧК арестовала отца Еремеева. Он содержался в холмогорском изоляторе и там был расстрелян. Мать Алексея - Александра Васильевна, стараясь сохранить жизнь и здоровье троих детей, отправилась с ними из Петербурга в глубину России. Семья жила в Ярославле, позже - в Мензелинске.

    В скитаниях Алексей в поисках быстрого заработка научился подворовывать. Такое времяпровождение часто заканчивалось встречей с работниками уголовного розыска и милиционерами. Именно тогда сверстники прозвали его за отчаянный нрав Ленькой Пантелеевым, сравнивая со знаменитым питерским налетчиком.

    Но в 1920-е годы носить фамилию бандита было безопаснее, чем указать, что отец у тебя – казачий офицер, а мать – дочь купца первой гильдии, пусть даже из архангельско-холмогорских крестьян. В конце 1921 года Алексей попал в петроградскую Комиссию по делам несовершеннолетних, а оттуда был отправлен в Школу социально-индивидуального воспитания имени Достоевского, знаменитую Шкиду.

    Это удивительное заведение впоследствии сравнивалось то с дореволюционной бурсой, то с пушкинским лицеем. Беспризорники занимались в школе, писали стихи, учили иностранные языки, ставили пьесы, выпускали свои газеты и журналы. «Кто поверит теперь, — было написано позже в одной из глав «Республики Шкид», — что в годы войны, голодовки и бумажного кризиса в шкидской маленькой республике с населением в шестьдесят человек выходило шестьдесят периодических изданий — всех сортов, типов и направлений».

    В Шкиде Еремеев провел не так много времени, всего два года, но впоследствии не раз говорил о том, что именно здесь он получил энергию на восстановление в жизни.



    В Шки­де судь­ба впер­вые столк­ну­ла Ереме­е­ва с его бу­ду­щим со­ав­то­ром Гри­го­ри­ем Бе­лых. Он, как и Алексей, ра­но ос­тал­ся без от­ца. Мать на жизнь за­ра­ба­ты­ва­ла стир­кой бе­лья. Сын ока­зал­ся без при­смо­т­ра. Бро­сив шко­лу, маль­чиш­ка ус­т­ро­ил­ся на вок­зал но­силь­щи­ком. Но де­нег ка­та­ст­ро­фи­че­с­ки не хва­та­ло, и пар­ниш­ка стал под­во­ро­вы­вать.

    В Шкиде друзья тоже долго не задержались. Они отправились в Харьков, где поступили на курсы киноактёров, но потом оставили и это занятие, и некоторое время занимались бродяжничеством.

    В 1925 году друзья вернулись в Ленинград, где Алексей жил у Белых в пристройке к дому на Измайловском проспекте. В 1926 году Белых предложил написать книгу о родной школе.

    Будущие летописцы Шкиды купили махорки, пшена, сахара, чая и приступили к делу. Узкая комната с окном, выходящим на задний двор, две койки и небольшой стол — больше им ничего не было нужно.

    Они задумали 32 сюжета и разделили их пополам. Каждому автору предстояло написать 16 глав. Поскольку Еремеев попал в школу позже Белых, первые десять глав пришлись на Григория. Впоследствии Алексей Иванович охотно приписывал успех книжки своему соавтору: именно первые главы сконцентрировали все самое яркое, неожиданное, конфликтное и взрывное, чем отличалась Шкида, и приковывали внимание читателя.

    Юные соавторы не подозревали, что их ожидает успех. Написав книгу, они понятия не имели, куда ее нести. Единственным «литературным» деятелем, которого ребята знали лично, была товарищ Лилина — заведующая отделом народного образования. Она пару раз присутствовала на торжественных вечерах в Шкиде. Еремеев хорошо запомнил выражение ужаса на лице товарища Лилиной, когда она увидела пухлую рукопись, которую к ней приволокли два бывших детдомовца, и поняла, что ей придется это читать. «Конечно, только по доброте душевной, из жалости она согласилась оставить у себя эту махину».

    Соавторам повезло дважды. Лилина не просто прочла повесть, как обещала. Но еще и оказалась заведующей ленинградским Госиздатом, где в то время работали Самуил Маршак, Евгений Шварц и Борис Житков. Она тут же передала рукопись профессионалам.

    …Их искали по всему городу. Белых и Еремеев не удосужились оставить даже адреса, мало того, выйдя из кабинета Лилиной, они крепко поссорились. Белых заявил, что идея нести сюда рукопись была от начала до конца идиотской, и он даже не намерен позориться и узнавать о результатах. Еремеев однако же не выдержал и через месяц, тайком от Гриши, все-таки пришел в Наробраз. Секретарша, увидев его, завопила: «Он! Он! Пришел наконец-то! Куда же вы пропали! Где же ваш соавтор?» Целый час Лилина водила его по коридору туда-сюда, рассказывая, как хороша вышла книга. Ничего не соображающий от волнения Еремеев машинально засунул в коробок зажженную спичку, и коробок шумно взорвался, опалив ему руку, которую потом лечили всем Наробразом.

    «Все сотрудники редакции читали и перечитывали эту объемистую рукопись и про себя, и вслух, — вспоминал Маршак. — Вслед за рукописью в редакцию явились и сами авторы, на первых порах неразговорчивые и хмурые. Они были, конечно, рады приветливому приему, но не слишком охотно соглашались вносить какие-либо изменения в свой текст».

    Скоро из библиотек стали приходить сведения, что повесть читают запоем, берут нарасхват. «Республику ШКиД» мы писали весело, не задумываясь, как бог на душу положит… — вспоминал Еремеев. — Мы с Гришей написали ее за два с половиной месяца. Нам ничего не надо было сочинять. Мы просто вспоминали и записывали то, что еще так живо хранила наша мальчишеская память. Ведь очень мало времени прошло с тех пор, как мы оставили стены Шкиды».

    Когда книга вышла, ее прочитал Горький – и настолько увлекся, что стал рассказывать о ней своим коллегам. «Прочитайте обязательно!» Горький увидел и то, что дебютанты, возможно, изобразили волей-неволей – директора школы Виктора Николаевича Сороку-Росинского, Викниксора. Его он вскоре назовет «новым типом педагога», «монументальной и героической фигурой». А в письме к педагогу Макаренко Горький скажет, что Викниксор «такой же герой и страстотерпец», как и сам Макаренко.

    Однако Антону Семеновичу Макаренко, выходившему тогда на лидирующее место в советской педагогике, «Республика Шкид» не понравилась. Он прочел ее не как художественное произведение, а как документальное, и увидел в нем лишь «добросовестно нарисованную картину педагогической неудачи», слабости в работе Сороки-Росинского.



    Вместе с Белых Еремеев напишет ряд очерков под общим названием «Последние халдеи», рассказы «Карлушкин фокус», «Портрет», «Часы» и другие произведения.

    Когда Алексей стал искать тему для второй книги, ему пришла идея написать рассказ «Пакет». В нем Алексей вспомнил историю, происшедшую с его отцом: «Добровольцем, или, как тогда принято было говорить, вольноопределяющимся отправился он на фронт Русско-японской войны. И вот однажды молодого офицера с важным донесением послали с боевых позиций в штаб командования. По дороге ему пришлось уходить от преследования, он отбивался от японского кавалерийского разъезда, был ранен навылет в грудь. Истекал кровью, но донесение доставил… За этот подвиг он получил орден Святого Владимира с мечами и бантом и потомственное дворянство… Было это на Пасху 1904 года… И вот я, зная эту кровно близкую мне историю с детства, словно забыл ее на долгие годы, пока ее незаметно не подсунула мне память. И тогда, в 1931 году, сам не понимая, откуда возник сюжет моего рассказа «Пакет», я с кавалерийской лихостью разрешил моему воображению вольно и бесцеремонно разделаться с фактами жизни. Из 1904 года события перекинуты на пятнадцать лет вперед – из Русско-японской войны в Гражданскую. Хорунжий Сибирского казачьего полка превратился в рядового бойца буденновской Конной армии. Японцы – в белоказаков. Штаб генерала Куропаткина – в штаб Буденного. Владимирский крест с мечами и бантом – в орден Боевого Красного Знамени. Соответственно и все остальное, весь антураж, колорит, лексика, фразеология и – главное – идейная подоплека подвига стали иными…»



    Но впоследствии, не только написав рассказ, но и сделав сценарий о похождениях бывшего буденновца в мирное время, увидев две экранизации «Пакета», Алексей Иванович Еремеев понял, что подвиг отца не очень-то совместился с новыми обстоятельствами, в которых действовал его персонаж.

    «Весь этот маскарад потому только и мог состояться и увенчаться каким-то успехом, что автор не знал и не понимал, откуда что… Сознательно я просто не решился бы так поступить, это казалось бы мне кощунством – и по отношению к отцу, и по отношению к герою».

    Неграмотный Петя Трофимов, в отличие от отца Алеши Еремеева, не особенно разбирался в происходящем. И приключения его, несмотря на военную обстановку, оказались трагикомичны. Коня он, крестьянский сын и сам крестьянин, ухитрился утопить. Попал в плен к неприятелю. Только по стечению обстоятельств пакет не оказался на столе у казаков-мамонтовцев. Но и до Буденного он его не довез. Съел. И голову свою тоже сложил бы, не помоги Трофимову сметливый Зыков, хозяйство которого разорила Гражданская война. Герой Первой мировой войны превратился в идиота, активизированного большевистской идеологией. «Где хлебом пахнет, туда и ползешь» – его чистосердечное признание.

    Еремеев воевал за веру, царя и Отечество с иноземными солдатами. А Трофимов - со своими соотечественниками. «Пакет» удовлетворения Алексею Ивановичу не принес.

    В 1936 году соавтор Еремеева Григорий Белых был безвинно арестован. В «органы» настучал муж сестры Григория. Белых по бедности не платил ему за квартиру, и родственник решил проучить «писаку», передав тетрадь со стихами куда следует. Тогда это было в порядке вещей: решать мелкие бытовые проблемы с помощью доносов в НКВД. Белых дали три года. Дома остались жена и двухгодовалая дочка.

    Еремеев пытался хлопотать за него, писал телеграммы Сталину, посылал в тюрьму деньги и передачи. Они переписывались все три года. «Трудно мне будет сунуться в Ленинград. Таких, как я, и с намордником не велено подпускать к триумфальным аркам Питера… Ну что ж, лучше смеяться, чем вешаться», — писал Белых.

    Жена Белых, добившаяся с ним свидания, написала Еремееву: «Боюсь, что он живым не выйдет. По-моему, ему просто жрать нечего, хотя он скрывает это от меня». Белых скрывал, что врачи обнаружили у него вторую стадию туберкулеза. Последнее его письмо Еремееву: «Сталину писать не надо, ничего не выйдет, время неподходящее… Надеялся я на свидание с тобой. Посидеть бы на табуреточке и поговорить с тобой о самых простых вещах... Разве нечего нам сказать о задуманном, об испорченном, о дурном и хорошем, чем несет в воздухе…».

    Последняя фраза была написана корявыми прыгающими буквами: «Все кончено...». Григорий Белых умер в 1938 году в тюремной больнице, едва достигнув 30 лет. А «Республика ШКиД» была надолго изъята из употребления.

    В последующие годы Алексею Ивановичу не раз предлагали переиздать «Республику Шкид» без имени соавтора, объявленного врагом народа, но он неизменно отказывался. Его имя в связи с этим отказом больше так же нигде не упоминалось. А в ОГПУ сам Еремеев был также отмечен как сын врага народа.

    После нескольких лет литературного молчания Алексей Иванович возвратился к впечатлениям детства: «Зимой 1941 года редактор журнала «Костер» попросил меня написать «на моральную тему»: о честности, о честном слове. Я, было, подумал, что ничего путного не придумается и не напишется. Но в тот же день или даже час, по пути домой, стало что-то мерещиться: широкий приземистый купол Покровской церкви в петербургской Коломне, садик за этой церковью… Вспомнилось, как мальчиком я гулял с нянькой в этом саду и как подбежали ко мне мальчики старше меня и предложили играть с ними «в войну». Сказали, что я – часовой, поставили на пост около какой-то сторожки, взяли слово, что я не уйду, а сами ушли и забыли обо мне. А часовой продолжал стоять, потому что дал «честное слово». Стоял и плакал, и мучился, пока перепуганная нянька не разыскала его и не увела домой».

    Так был написан хрестоматийный рассказ «Честное слово». Рассказ настороженно был встречен коммунистическими хранителями классовой морали. Их обвинения сводились к тому, что герой из рассказа Пантелеева в своих представлениях о том, что такое хорошо и что такое плохо, опирается на собственное понимание о чести и честности, а не на то, как они истолкованы в коммунистической идеологии.

    Сам писатель на эти обвинения не обращал внимания. Он нашел ключ к самовыражению. Ког­да на­ча­лась вой­на, Ереме­ев по­пал в спи­сок не­бла­го­на­дёж­ных. В на­ча­ле сен­тя­б­ря 1941 го­да ми­ли­ция хо­те­ла его вы­слать из Ле­нин­гра­да. Пи­са­те­лю ис­пор­ти­ли па­с­порт, пере­черк­ну­в штамп о про­пи­с­ке, и да­ли пред­пи­са­ние сроч­но от­пра­вить­ся на Фин­лянд­ский вок­зал. Ереме­ев вы­нуж­ден был пе­рей­ти в род­ном го­ро­де на не­ле­галь­ное по­ло­же­ние. Но вско­ре ста­ло яс­но, что без про­дук­то­вых кар­то­чек ему не выжить. К мар­ту 1942 го­ду он сов­сем обес­си­лел. Врач «Ско­рой» по­ста­вил пи­са­те­лю ди­а­гноз – дис­тро­фия III сте­пе­ни и па­рез ко­неч­но­с­тей. От го­лод­ной смер­ти Алексея спас­ла глав­врач боль­ни­цы на ос­т­ро­ве Ка­мен­ный, чья се­мья ока­за­лась его читателя­ми.

    Обо всех этих обстоятельствах уз­нал Са­му­ил Мар­шак. Он по­шёл к Алек­сан­д­ру Фа­де­е­ву и до­бил­ся, что­бы боль­но­го пи­са­те­ля вы­вез­ли из бло­кад­но­го го­ро­да в тыл. Поз­же на ос­но­ве сво­их днев­ни­ков Ереме­ев вы­пу­с­тил кни­ги «В осаж­дён­ном го­ро­де» и «Жи­вые па­мят­ни­ки» («Ян­варь 1944»).

    Писатель рассказывал: «Тогда там, на Каменном острове, неподалеку от госпиталя, был лодочный перевоз. На перевозе работал мальчик лет четырнадцати-пятнадцати. И вскоре я написал рассказ «На ялике» – о мальчике, который занял место перевозчика-отца, который погиб от осколка фашистской бомбы. И не сразу я понял, что в рассказе очень сложно переплелись, сочетались впечатления 1942 года и впечатления года 1913-го, то есть даже до начала Первой мировой войны. Мне не было и шести лет, мы жили на даче в двадцати верстах от Шлиссельбурга, на Неве. В конце августа утонул молодой перевозчик Капитон, оставив сиротами детей – мальчика и девочку. Это была первая в моей жизни встреча со смертью, и вот эти ранние детские впечатления и переживания, горечь этих переживаний, перемешавшись с впечатлениями и переживаниями другими, блокадными, и подстрекли, взволновали мое воображение, когда я писал рассказ «На ялике». Память моя даже имя маленького перевозчика мне подсказала: я назвал его Матвеем Капитоновичем. И Неву, с ее запахами, с ее черной водой, я писал не ту, которую видел перед собой блокадным летом, а ту, что сохранила от детских лет моя память».

    За годы забвения Еремеевым были написаны, и впоследствии опубликованы рассказы «Маринка», «Гвардии Рядовой», «О Белочке и Тамарочке», «Буква «ты», «В осаждённом городе», воспоминания о Горьком, Чуковском, Маршаке, Шварце и Тырсе. Пантелеев решает переработать свою довоенную повесть «Ленька Пантелеев», за которую взялся, решив рассказать предысторию героя «Республики Шкид». Но переработка не получилась. Книга «Ленька Пантелеев» вышла в начале 1950-х годов и была названа автором автобиографической повестью, в чем он впоследствии не раз публично раскаивался.

    Вернуться в литературу Еремееву удалось лишь после смерти Сталина, когда в защиту писателя выступили Чуковский и Маршак. Лишь в начале 1960-х годов начались переиздания «Республики Шкид». Кроме того, в 1965 году Алексей Иванович подготовил к печати и выпустил повесть Белых «Дом веселых нищих».



    Еремеев был женат на писательнице, очень красивой и темпераментной грузинке Элико. Элико Семёновна открыто исповедовала православие, ходила в храм. В 1956 году у них родилась дочка Ма­ша. Пан­те­ле­е­ву бы­ло уже 48 лет. Она бы­ла не­о­бы­чай­но та­лант­ли­ва, хо­те­ла стать ак­т­ри­сой. Её очень це­ни­ла се­мья Кор­нея Чу­ков­ско­го, осо­бен­но Ли­дия Чу­ков­ская. К ней бла­го­с­клон­но от­но­си­лась Ан­на Ах­ма­то­ва.

    В 1966 году вышла книга Еремеева «Наша Маша», дневник о дочери, который Еремеев вёл в течение многих лет. Она стала своеобразным руководством для родителей, а некоторые критики даже поставили её в один ряд с книгой Чуковского «От двух до пяти».

    Но судьба у Маши не сложилась. «Ма­ша учи­лась на пер­вом кур­се Гер­це­нов­ско­го ин­сти­ту­та, – пи­сал Пан­те­ле­ев в сво­ей по­след­ней кни­ге «Ве­рую…», – ког­да по­сле ви­рус­но­го грип­па у неё на­ча­лось ней­ро­ин­фек­ци­он­ное за­бо­ле­ва­ние. Пол­то­ра го­да она про­ве­ла в нерв­но-пси­хи­а­т­ри­че­с­кой кли­ни­ке». Со вре­ме­нем бо­лезнь ста­ла про­грес­си­ро­вать.

    Тем временем писатель снова завоевал былую известность: его произведения не только печатали, но и активно экранизировали. В 1966 году режиссер Геннадий Полока поставил по книге «Республика Шкид» фильм с одноименным названием. Картина также стала невероятно популярной. Но Еремееву фильм не понравился. Прочитав сценарий, он разнервничался, выставил около 200 замечаний.

    На студии «Ленфильм» проигнорировали претензии Еремеева. «Шкида не была институтом благородных девиц, — писал он. — Сюда привозили со всех концов Петрограда самых отъявленных бузовиков и головорезов, процветали воровство, картежные игры, ростовщичество. Но было и другое — то, что позволило Маршаку сравнить нашу школу Достоевского с Царскосельским лицеем. Мы учились, и учились охотно, без принуждения, по 10 часов в день. Мы много и с увлечением читали, писали стихи. Ничего этого, или почти ничего, в фильме нет».

    В повести «Верую…» он честно и без поблажек к себе рассказал о своей жизненной драме, драме верующего человека в атеистическом государстве, каким был Советский Союз. Он регулярно ходил в Князь-Владимирский собор на службы.



    Друг писателя Николай Браун рассказывал: «Что его мучило? Дочку Пантелеева, описанную им в детском рассказе «Наша Маша», я лично знал. Это был разумный ребёнок, она бы всё поняла. И даже если бы Маша проговорилась в школе, что дома молится перед иконой, Пантелеева вряд ли за это наказали или посадили бы, режим-то при Брежневе стал мягче. Помню, в нашей квартире, на кухне, у бабушки висела икона с негасимой лампадой, и когда к нам приходили гости, то мы просто закрывали дверь на кухню. Однажды пришёл переводчик Павел Кобзаревский, которого я хорошо знал, и случайно увидел лампаду. Тут же он рассказал в Союзе писателей: «У советской поэтессы Марии Комиссаровой икона с лампадой. Вот какие у нас члены Союза, куда же вы смотрите?» Ему ответили: поэтесса беспартийная, а верующая – её мать, чувства которой надо уважать. И всё. Так, в частности, ответил Прокофьев. А ведь это было в 1947 году, когда начались послевоенные репрессии, гремело расстрельное «ленинградское дело». Думаю, Алексей Иванович не за себя опасался, а за Машу, что её будут потом преследовать. Как я уже говорил, сам он на церковные службы открыто ходил, на улицах крестился на купола с крестами. Как-то мы шли с ним в Князь-Владимирский собор, и на улице Большой Пушкарской, ещё далеко до храма, он стал креститься, только завидев крест над крышами. И когда с женой ездил в Грузию – там тоже при множестве народа стоял на службах. Нет, он никак не скрывал своего исповедования христианства... Господь удивительным образом хранил Алексея Ивановича в разных жизненных ситуациях. Одна блокада Ленинграда чего стоит. Но посылал ему и страдания тоже, словно во искупление чего-то. Дочка Маша очень сильно болела, Пантелеев давал ей лекарства 18 раз в сутки. В середине 70-х трагически умерла жена. Элико Семёновна, как всегда изящная, бежала за трамваем, который подходил к остановке, но почему-то проехал дальше – и Элико продолжала бежать... Вдруг у неё остановилось сердце, она упала. До приезда «скорой» она долго лежала на мостовой – такая стройная, красивая, с остановившимся взглядом в небо... Дочь Маша мало прожила, скончалась от болезни в 1990 году, через два года после смерти Пантелеева. Вот такая судьба».



    Алексей Еремеев с детства и до последних дней был глубоко верующим человеком. Но жизнь его сложилась так, что он вынужден был скрывать свою религиозность. «Всю жизнь, исповедуя христианство, я был плохим христианином…» – так начинается повесть «Верую…», опубликованная после его кончины в 1987 году. И там же он заметил: «Исповедование христианства не может быть комфортабельным».

    В «Верую…» Еремеев подводил итоги своей жизни: «И все-таки я не могу не считать себя человеком счастливым. Да, жизнь моя пришлась на годы самого дикого, самого злого, жестокого и разнузданного безбожия, всю жизнь меня окружали неверующие люди, атеисты, в юности было несколько лет, когда я на себе испытал чёрный холод безверия, а между тем я считаю, что мне всю жизнь самым чудесным образом везло: я знал очень многих людей духовно глубоких, верующих, ведающих или хотя бы ищущих Бога. Я не искал этих людей, ни они меня не искали, а просто так получалось, будто сам Господь посылал нас друг другу навстречу…»

    Алексей Еремеев скончался в Ленинграде 9 июля 1987 года и был похоронен в Ленинграде на Большеохтинском кладбище.



    Об Алексее Еремееве был документальный фильм «Приоткрытая дверь».





    Текст подготовил Андрей Гончаров

    Использованные материалы:

    Материалы сайта www.rian.ru
    Материалы сайта www.ruscenter.ru
    Материалы сайта www.aero-don.ru
    Текст статьи «В детство – за честным словом», автор С.Дмитренко
    Текст интервью с Н. Н. Брауном «Сохранить бессмертную душу» (записал М.Сизов)
    Текст статьи «Драма плохого христианина: Леонид Пантелеев», автор В.Огрызко



    22 августа 1908 года – 9 июля 1987 года

    Похожие статьи и материалы:

    Пантелеев Леонид (Документальные фильмы)


    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!




    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

  • Все статьи

    имя или фамилия

    Логин:

    пароль

    Регистрация
    Напомнить пароль

    Лента комментариев

     «Чтобы помнили»
    в LiveJournal


    Обратная связь

    Поделиться:



    ::
    © Разработка: Алексей Караковский & журнал о культуре «Контрабанда»